— Заповеди, песнь сто третья, — кивнула я. — Помните продолжение? «Принимает и она на себя его грехи, и перед Ясными держат ответ не за грехи, но за любовь свою».
Заповеди, Откровения Ясных, священные песнопения. В них изложена вся мудрость божеств, к чему еще что-то придумывать, где хоть в одной из песней сказано то, что я должна быть удобной и беспрекословной, но цитата священной песни получилась признанием.
Очень некстати, но лорд Вейтворт не понял или не стал заострять внимание, или его поразило, что я хочу поговорить со священником только сейчас, когда давно бы пора. И не я первая вспомнила Заповеди.
— Филипп вернулся, и он ранен, но это был зверь, миледи, думаю, браконьеры все-таки подняли шатуна. Вернитесь к себе, прошу вас.
Джеральдина терпеливо ждала, я стояла в коридоре, глядя на окно — скоро опустятся сумерки, а потом придет ночь, и, возможно, в словах моего мужа был некий намек на то, что эта ночь принесет нам нечто, что один из нас ждал. Пусть это была я, но из книг я отлично знала, что может женщина сотворить… Приличествует леди провоцировать мужчину на близость? Мыслимо ли, чтобы я сказала о том, что чувствую? Нет и нет, и не так я еще позабыла себя, чтобы осмелиться это исполнить, но представлять себе это мне не мог запретить никто в целом мире.
Я сочла греховные мысли приятными, назвала желания небезнадежными, осознанно допустила, что поведу себя как низко падшая женщина. Больше того, я решила, что не скажу об этом священнику, ни к чему ему об этом знать. Покаяние ни к чему, Тьма небрежно поманила меня, и мне в ее мраке понравилось.
Леди Кэтрин Вейтворт скончалась, надо сознаться, и я не испытывала ни капли скорби.
— Я приготовлю вам ванну, миледи, доктор сказал, что вы были на улице легко одетая. Стоит погреться и выпить отваров.
Я собиралась возразить, что меня ждет кухня, Томас и Джаспер, и Алоиз, как мне показалось, охотно сдаст свои рубежи и присоединится, но Тьма хохотала вдали, подсказывая, что делать.
— Да, приготовь.
Я подождала, пока она скроется в ванной комнате. Я уже успела заметить, что там стоит одно из новейших изобретений — я видела такое в покоях настоятельницы убежища Ясных созданий, герцогини и доброй знакомой моей мачехи. Летом — вода, а зимой — снег наполняли огромные баки на крыше, и палящее солнце или печные трубы согревали их. Я спросила — как же непритязательность прячущихся и презрение к благам мирским, и мне, конечно, мачеха едва не влепила пощечину, а настоятельница перехватила ее руку и объяснила, что Ясные и только они дают разуму человека волю и все, что на благо душе и телу, исходит от них… Я мало что поняла тогда кроме того, что нет ничего в этом дурного, и дело вовсе не в том, что настоятельница богата, как сам король, и скрывается от лишнего внимания в этих стенах…
Так что Джеральдина должна была провозиться долго. Когда она загремела печной заслонкой, я выскользнула в коридор.
Подслушивать — низко, мерзко, недостойно леди, но вместе с тем — простой и изящный способ узнать то, что кто-то пытается скрыть. Не зная, что ты так близко, никто не лжет никому о тебе, не это ли нужно?
Я так услышала, что мой муж боится меня…
Я пробежала до конца коридора, где располагались комнаты слуг. Одна дверь была приоткрыта, и я заглянула туда, напомнив себе, что в моем доме нет для меня запретных мест.
— Тс-с! — Томас не удивился, но подал мне знак, чтобы я молчала, а затем припал ухом к стеклянной посудине, приставив ее к стене.
— Что ты делаешь? — изумилась я.
Томас мне не ответил. Он был весь внимание настолько, что я пожалела, что больше такой посудины в комнате нет… Но я ведь была здесь хозяйкой?
— Пусти меня, — приказала я, понимая, что он не посмеет перечить. Томас и в самом деле отдал мне посудину, и я приникла к ней так же, как только что делал он.
Но, к моему величайшему огорчению, я ничего не услышала толком.
— Тут нужен навык, ваша милость, — прошептал Томас. — А мы часто подслушивали постояльцев.
Я разочарованно кивнула. Да, когда мы останавливались в постоялых дворах, мачеха постоянно предупреждала — у стен есть уши. Все, кто работал в таких местах, были осведомителями полиции, от хозяев до мальчиков на побегушках. Томас подмигнул мне, забрал посудину и принялся слушать.
— Это зверь какой-то, — быстро и очень тихо поведал он. — Доктор так говорит. Рана серьезная, но не глубокая, но Филипп не дается смотреть. Ему плохо.
— Он умирает? — спросила я, поразившись своему равнодушию. Потому что я могу быть права, и не Летисию он искал, а разбойничал, за что поплатился.
— Нет вроде бы, но так-то кто знает.
Мы помолчали.
— А зачем ты слушаешь?
— Потому что могу? — смешно пожал Томас плечами. — Ваша милость, меня же туда не пустят.
— Где ты был? — перебила я. Такой был момент, подходящий и неуместный одновременно.
— В село бегал, миледи, только его милости не выдавайте, там одна женщина родит скоро, а она добрая, я ей вкусного разного с кухни отнес, что его милость и вы не доели.
