Он заметил следы, когда торопился в усадьбу, а я бежала чуть впереди. Шел снег, разве их не должно было замести сразу? Филипп бы увидел меня, неужели нет? Что же он рассказал мне, наивную басенку для глупой леди, перепуганной и уставшей?
Выстрел, который я слышала. Филипп в кого-то стрелял, или нет, он сказал, что не рассмотрел, кто это был. Отпугнул, зверь здесь пуганый…
И тот, кого он убил после. Это был точно не зверь, или медведь, но медведь зимой, разбуженный, злой, не стоял бы спокойно, он разорвал бы нас в клочья обоих.
Кто-то…
Это был человек? Браконьер? Филипп убил его, пока тот раздумывал, пока он ничего не сказал, молчал, потому что увидел меня?
Я убеждала себя, что не должна в это впутываться. Мой муж разберется, он знает что делать, мои потуги смешны и никчемны, но если то, что мне известно, может чему-то помочь?
Одна из старших сестер, чей муж был уродлив, стар, богат и щедр, подарила нам как-то игру. Картину, которую нужно было собрать из множества мелких частей, и мы проводили дни, возясь на полу, толкая друг друга локтями, едва не визжа от восторга, когда несколько деталек подходили друг к другу и появлялся долгожданный узор… мы были детьми, нам было простительно. И как же мы волновались, что одна деталька пропала, что ее забыли положить к остальным, что картина будет не полной…
Когда я уезжала из дома, она висела на самой широкой стене в нашей спальне. Отец пригласил мастера, и из нашей игры получилось настоящее украшение комнаты. Если бы меня спросили, я сказала бы, что это единственное, что хочу забрать с собой, но не могу, потому что младшие сестры должны помнить время, когда жила вера в милое волшебство и единственный страх, который мы знали, что одной детальки не хватит и ничего не сложится. Детский страх, и счастливы те, у кого он навсегда остается главным.
Я решительно постучала в дверь кабинета. Открыл доктор и отступил, давая пройти, но медлила уже я.
— Милорд… я думаю, это Филипп. Он охотник, ему ничего не стоит… — Слов у меня перестало хватать, я готовилась обвинить человека, который рисковал ради меня очень многим. — Там… когда мы возвращались…
Как было бы просто, если бы лорд Вейтворт вспылил и выставил меня вон, но он внимательно слушал. В кабинете опять пахло докторским табаком, даже дым висел, и его можно было собрать в ладони.
— Я думаю, что Филипп убил человека.
Мой муж переглянулся с доктором.
— Вы еще что-то знаете, миледи?
Я помотала головой. Да и это не знания, так, догадки, зыбкие, как терпкие ленты дыма под потолком.
— Я нашел это тело, миледи. Почему я и задержался. Воронье не обманешь, но и звери там побывали… Не знаю, кто это, кто-то из местных крестьян, к счастью, не королевских.
— Я хочу съездить в храм, — вырвалось у меня. Лучшее, что я могла сделать — сесть за ширмой, прочесть молитву, излить душу единственному человеку, который поделится с одними лишь Ясными тем, что услышит от меня. И Ясные скажут нам обоим ответ, как мне быть.
Что я только что сделала? Открыла истину, оговорила невинного, совершила благо или преступление? Я шла сюда за облегчением сердца, получила чувство вины. Человеком ли был тот, кого сейчас клевали голодные вороны, в тот миг, когда Филипп оборвал его жизнь или, может, мучения?
Лорд Вейтворт кивнул. Желание посетить храм — обычное, правильное. Там все слезы останутся скрытыми от чужих глаз и все тревоги разделятся с теми, кто ласкает взором заблудший мир.
— Непременно, миледи. Отец Джордж — хороший человек.
К нему кинулась за спасением Юфимия, хотела добавить я, но я и так сказала уже слишком много. Лорд Вейтворт и доктор ждали, пока я уйду, и я не стала испытывать их терпение.
Навстречу мне бежала запыхавшаяся Джеральдина.
— Его милость занят? — выдохнула она. — Миледи, ох, и доктор, если там доктор, он нужен, скорее, очень!
Глава двадцать четвертая
Никто не кричал — скверный знак. Впрочем, кричать было некому, разве что мне. Джеральдина скрылась в кабинете, закрыв плотно дверь, и как она ни спешила за помощью, никто не показывался. Минуту, другую.
Потом выскочил доктор, пробежал мимо, взъерошенный и встревоженный. Лорд Вейтворт остановился рядом со мной.
— Вернитесь к себе, миледи. Прошу, это важно. Джеральдина побудет с вами.
Еще несколько дней назад я не раздумывая исполнила бы все, что он хочет. Нынче мной владело упрямство, новое, незнакомое чувство, с которым я не знала, как справиться, как не знала, как справиться со всем остальным.
Раньше мне было проще, все подчинялось правилам и традициям, и не нужно было ловить себя, блуждающую впотьмах, стоило лишь вспомнить, как надлежит поступить, чтобы не быть осужденной в лицо или за спиной.
— Я имею право знать все, что здесь происходит, милорд. Это касается вас, долг жены — быть рядом с мужем.
— Вот как, — пробормотал лорд Вейтворт не то с усмешкой, не то с удивлением. — «Следует ли он тропой добра или зла, следует и она за ним, и принимает на себя он грехи свои и ее»?
