— Понимай, как есть: пусть живут себе долго и счастливо, рожают новых проклятых магов. Правят, — сделала ударение на последнем слове и ухмыльнулась, заметив, как лицо тальдена побелело от гнева.
— Я ведь призвал тебя…
— Помню, помню, — перебила богиня Хентебесира. — Призвал, кормил, лелеял и холил. Но мне надоело. Несколько жалких жизней — ничтожная плата за все мои для тебя старания. Особенно за смерть той, что уже точно станет Ледяному женой. Даже не сомневайся в этом, хороший мой. Иначе бы эти садовые экспонаты так не разорялись. Что-то они такое знают… Мёртвым открыто больше, чем нам: простым смертным и отвергнутым богам.
— Что ты хочешь, Леуэлла, за смерть девчонки?
Хрустальные фигурки над камином, затягиваясь изморозью, задрожали от громкого смеха богини. Хохоча, снежная дева запрокинула голову, так, что волосы серебряными змеями заскользили по тёмной столешнице.
— Мы уже это проходили, Игрэйт, а ты всё строишь из себя тупицу. — Леуэлла, продолжая посмеиваться, плавно подалась к магу и, постукивая по колену своими идеальными ноготками, сказала, искушая: — Шарлаховое сердце в обмен на Фьярру. Вернее, на её ледяную статую. Или я возвращаюсь поститься в пещеру, а ты уже сам тут разбирайся с Герхильдом.
Поскрипев зубами — от злости, бессилия, досады — тальден подошёл к гобелену, натянутому над изголовьем кровати. Запустил руку в потайное углубление, нащупал реликвию и негромко выругался. Не успел обернуться, как обнаружил рядом с собой снежного духа. Леуэлла полулежала на кровати и, загадочно улыбаясь, вкрадчиво спрашивала:
— Ты добровольно отдаёшь мне Шарлаховое сердце, Игрэйт Теудур Хентебесир?
— Добровольно, — процедил князь после недолгого колебания.
В том состоянии, в котором находился сейчас, после бессчётного количества выпитого на празднике, Игрэйт с трудом соображал и желал только одного: чтобы его личный кошмар поскорее закончился.
Чтобы Сольвер — единственное спасение кузена — сдохла.
— Ну вот и чудненько. — Богиня выпрямилась, щёлкнула пальцами и, камень, выскользнув из бархатного кисета, растёкся по раскрывшейся ладони Древней сверкающим сгустком крови, а потом растаял в полумраке комнаты.
Вместе со своей новой хозяйкой, снежной пылью осыпавшейся на покрывало. И только голос, звонкий и холодный, подобный журчанию горного ручья, струившемуся по промёрзшему камню, продолжал звучать в сознании Огненного песней-обещанием:
«Сегодня ночью алиана заледенеет. Станет льдом… льдом… льдом…»
Я боялась, что теперь, когда эмоции схлынули, в его глазах не найду ничего, кроме сожаления о принятом поспешно, под влиянием моих слов и его чувств, решении.
Но сожаления не было. Обычно ледяной взгляд сейчас был полон теплоты, как воздух во время оттепели. Он говорил о чём угодно, но только не о муках совести и опрометчивом выборе. Для Скальде я не была ошибкой. Скорее наградой.
Самым желанным призом.
Желанной я себя и почувствовала, когда оказалась в руках любимого мужчины. Крепких, надёжных, сжавших меня так, будто обнимал в первый и последний раз. И поцелуй, долгий, нежный, пронзительно-чувственный, когда дыхание одного становится продолжением дыхания другого, выкинул из головы все страхи и глупые мысли.
— Месяц без тебя будет пыткой. — Герхильд прижался лбом к моему лбу, шепча признание сквозь вымученную улыбку. — Мне хватило одного часа без тебя, чтобы почти сойти с ума.
— Ну меня же должны были причесать, раздеть и выкупать. — Обвела подушечками пальцев узор таэрин на шее тальдена — отражение моего собственного узора, заструившегося по телу. — Всё для любимого супруга.
Сталь и серебро сливались воедино, нахлёстывались друг на друга, превращаясь в идеальной красоты рисунок.
— В следующий раз любимый супруг сам тебя разденет и выкупает, — хриплое обещание, вонзившееся в каждую мою клетку иглами желания. А за ним — прикосновение губ к губам. Осторожное, почти неощутимое, но от этого не менее обжигающее, как будто вместо его дыхания я пила первозданное пламя.
Рядом с этим мужчиной я сама становилась пламенем. Диким, трепещущим огнём. Вздрагивавшим одинаково остро как от неторопливого скольжения ладоней по спине — мягких, ленивых поглаживаний, так и от жалящих сквозь вуаль ткани пальцев, нетерпеливо сминавших, задиравших, рвавших на мне ни в чём не повинную рубашку.
От осознания того, как сильно он меня хочет, как сдерживается из последних сил, боясь причинить боль своей ари, хоть со сдерживанием у него не очень-то получалось, слабели ноги и кружилась голова.
Кружился от упоительного чувства счастья весь мир вокруг меня.
Дразнящая ласка языка — это уже я с ним играю. Прикусываю нижнюю губу, чуть оттягиваю. Провожу бёдрами по напряжённым бёдрам и вижу, как тальден прикрывает глаза. Слышу, как учащается, становится тяжёлым его дыхание.
Доиграешься ты сейчас, Аня. Ох, доиграешься…
— Ваше Великолепие предлагает мне не купаться и не переодеваться целый месяц?
— Предлагаю упразднить некоторые традиции.
— Поддерживаю!
