В этот момент папа крикнул из гостиной, не принесу ли я ему стакан воды и чай. Невольный комизм ситуации заставил маму улыбнуться.
– Спасибо за сегодняшний день.
– Не за что, – сказала я. – Мы прекрасно провели время.
– Останешься на ужин? Я научилась делать низкоуглеводные тальятелле из сельдерея и картофельной кожуры. Не поверишь, до чего вкусные.
– Я бы с удовольствием, но у меня на сегодня планы.
– Свидание? – с надеждой спросила она.
– Нет, мама, не свидание.
– Да я шучу. У нас вечер холостяков в церкви, приходи. Нам нужно еще несколько участников. В последнее время люди мрут, как мухи.
– Ты что-то зачастила в церковь, – сказала я, беря чай в одну руку и стакан воды в другую.
– Подаю заявление на должность секретаря по связям с общественностью.
– Ты хоть веришь в Бога?
– Необязательно верить в Бога, чтобы получать удовольствие от жизни, – ответила она, когда мы вошли в гостиную. Папа оторвался от книги.
– Уж точно нет! – пророкотал он. Я протянула ему кружку, и он уселся поудобнее.
– Ладно, мне пора, – произнесла я, пожимая папино плечо. – У меня вопрос к вам обоим.
– Да, говори, – сказала мама.
– Можете назвать самую противную песню, которую когда-либо слышали?
Оба уставились куда-то вдаль, роясь в своих невидимых картотеках.
– Любая из репертуара группы Стива Миллера[38], – сказала мама.
– Нет, мягковато. Нужно что-то более зубодробительное. Чтобы вы взмолились отрубить вам уши тупым ножом, только бы это не слушать.
– Маленький сиротка, – произнес папа, отпивая чай.
– Оливер? – спросила я. Он поставил кружку и снова уткнулся в книгу. – Ты имеешь в виду мюзикл «Оливер!»?
– Твой дружок. Рыжие волосы, пронзительный голос. По правде, его следовало бросить в ледяное озеро, чтоб духу его здесь не было.
– Мой дружок?
– «Энни»! – вдруг воскликнула мама. – Он имеет в виду «Энни». Помнишь, однажды в детстве мы водили тебя на рождественскую постановку? Твой отец так возненавидел эти песни, что ушел через полчаса и ждал нас в фойе с газетой.
Мама рассмеялась над воспоминанием, но папа, к счастью, уже не слушал.
– Отлично, – сказала я. – Спасибо.
Альма уже поджидала меня, когда я зашла за ней в восемь часов. Мы договорились на прошлой неделе: я пообещала пригласить ее на ужин, куда она пожелает, при условии, что мы не появимся дома раньше одиннадцати. Когда Альма открыла дверь, меня обдало амбровым ароматом духов. На губах у нее красовалась помада сливового цвета.
– Прекрасно выглядите, – похвалила я.
– Кажется, я не ходила на свидания лет двадцать, Нина, – сказала она, спускаясь по лестнице в мою квартиру и держась за перила.
– Хорошо, подождите минутку.
В гостиной, где накануне Джо установил громоздкую аудиосистему, я вставила саундтрек «Энни» в CD-привод и включила опцию повторного воспроизведения, как показывал Джо. По комнате громким эхом прокатились вступительные струнные и ударные из «Tomorrow», затем началось пение. Гнусавый, пронзительный вой и истеричное вибрато хлынули из огромных динамиков звуковой волной. Стены квартиры дрогнули. Выходя в коридор и запирая дверь, я подмигнула Альме.
– Что это за шум? – спросила она, когда мы спускались по лестнице к выходу.
– Саундтрек к «Энни», мюзиклу восьмидесятых.
– Но это совсем непохоже на пение!
– Знаю. Идеально, правда?
– Отлично, – согласилась она с озорной улыбкой.
Альма выбрала ливанский ресторан на Грин-Лейнс. В течение долгого и обильного застолья – салаты с сумахом, щедро приправленные соусы, чечевица и баранина, мягкие питы, бобы с лимоном и нежный пудинг с розовой водой – мы говорили о семье, любви, ее внуках, моих родителях, Ливане, Лондоне, готовке и еде. Я оплатила счет и вызвала такси домой незадолго до одиннадцати.
Переступив порог, я услышала дребезжание оркестра и пронзительный, издевательский припев «It’s the Hard Knock Life». Входная дверь Анджело была приоткрыта. Он заслышал, что мы пришли, и выскочил из квартиры в белой майке и серых спортивных штанах. Волосы у него были растрепаны еще больше, а светло-карие глаза выпучены сильнее, чем обычно.
– Что это? – спросил он, махнув в сторону моей квартиры.
– Привет, Анджело.
– Тебя не было дома весь вечер?
– Нет, – сказала я.
– Да. Я только что видел, как вы вошли.
– Нет, мы просто выходили на минутку. Это Альма, твоя вторая соседка.
– Когда я стучу в дверь, никто не отвечает.
– Потому что ты не отвечаешь на мой стук. Я думала, у нас теперь так принято.
– Спокойной ночи, дорогая! – сказала Альма, поднимаясь по лестнице.
– Спокойной ночи, Альма! Спасибо за прекрасный вечер. Музыка смолкнет через… – Я посмотрела на часы – 23:56. – Четыре минуты.
– Хорошо, дорогая, – сказала она.
– Нельзя так шуметь.
– Почему? Ты шумишь ничуть не меньше.
– Ты даже не хочешь это слушать, – сказал он. – Просто включаешь, чтобы меня позлить.
– Вовсе нет. Это мой любимый альбом. – Сверху доносились детские крики из «Dumb Dog». – Послушай, Анджело. Я всегда вела себя любезно и хотела, чтобы мы ладили. Я не навязывалась в друзья, речь шла об элементарной соседской вежливости. Я пробовала договориться и долго терпела. Но ты плевать хотел. Это целиком твоя вина.
