– Я тебе жизнью обязан. Спасибо тебе. Доктора сказали, ты дотащила меня до города на себе.
– Я всего лишь отплатила тебе тем же. Не хочу быть кому-то обязанной и предпочитаю вовремя отдавать долги. И вообще, я не сама, мне помогли.
– Это вовсе не умаляет твоего героического поступка, дорогая.
– Я так виновата, Эл!.. Не нужно было меня слушать! Пересидели бы в Грейсхилле, пока не пройдёт гроза.
– Стоп. Ты что это сейчас делаешь? – нахмурился он. – Берёшь мою вину на себя? Не делай так больше, ясно? Никогда.
Из-за подкативших к горлу слёз я не могла ответить, только головой мотнула. Эл пошевелил рукой и я коснулась её своей. Переплела наши пальцы и по нервным окончаниям побежало что-то тёплое, нежное и щекотное. Достигло сердца и расцвело там благоухающими розами.
– Знаешь, после гонок я хотел сделать себе тату.
– Сделаешь, как выздоровеешь, – всхлипнула я.
– Ты не поняла. Я мечтал о парной татуировке. Чтобы у меня и у тебя одинаковые были.
– У меня и мысли не было набивать себе рисунки на коже. Но если ты хочешь…
– У тебя уже есть. Я хотел такую же.
– Боже, Эл! – вспыхнула я, догадавшись, наконец, что именно он имеет в виду. – Ты же не о том ужасном шраме подумал?!
– Теперь у меня такой же, – улыбнулся он.
– Мой папа сказал бы: «Сшиты из одной бракованной ткани».
– Жаль, я не знал твоего отца, но, думаю, он бы сказал иначе.
– Возможно, он сказал бы, что любовь всё побеждает.
– Поцелуй меня. Пожалуйста.
– Не думаю, что доктора это одобрят.
– Но вряд ли они могут запретить.
Наклоняясь к нему, я не смогла сдержать слёз и, страшась сделать больно, обняла, едва касаясь широких плеч и шеи. Глубоко вдохнула, в стойких запахах медикаментов улавливая настоящий запах Эллиота, сводящий меня с ума. Сегодняшний наш поцелуй тоже не был похож на все предыдущие. Осторожный, ласковый, с явным привкусом соли и горечи и вместе с тем самый долгожданный и многообещающий.
Несколькими днями позже, когда в Глейнсборо прибыли наши родные и друзья, мы узнали, что судейская коллегия объявила победителем Тридцать третьих больших линхольдских гонок меня как первую из участников, достигшую городской черты. Второе место присудили Лее Торнтон, а третье – участнику под номером 115. Эллиот, как и Гриан, призового места не получил по той причине, что находился без сознания. Я резко воспротивилась такому решению, потому что финишную черту не пересекала и алую ленту не разрывала, да и совсем не до гонок мне было. Однако судьи оставались непреклонными и главный приз вместе с медалью «За спасение жизни» мне вручили тут же, в палате у Эллиота, в присутствии мэра Глейнсборо и журналистов.
Гриана Ханнигана и его компанию обвинили в намеренном нарушении правил соревнования и возбудили уголовное дело, но, учитывая тяжёлое состояние Гриана, в его случае слушание отложили на неопределённое время, а вот его друзьям пришлось отвечать за свои поступки по всей строгости закона. Лея, пожелавшая сотрудничать с органами правопорядка, отделалась штрафом и долгими часами общественно-полезных работ.
Эллиот поправлялся быстро. Его перевели в двухместную палату со всеми удобствами и его соседкой по комнате, конечно же, стала я. Никогда ещё мы не проводили столько времени вместе и в замкнутом пространстве, но именно тогда наши чувства расцвели на полную мощь. Мы стали неразлучны во всех смыслах. Между нами не осталось никаких недоговорённостей и секретов. Я рассказала, что долго стеснялась своих шрамов и считала унизительным просить о помощи. А Эл помимо прочего вспомнил о старой драке с Ханниганом, закончившейся в полицейском участке, только, как я и предполагала, зачинщиком оказался вовсе не Эл, а Гриан, и приставал он не к девушке Эла, а к его однокурснице.
Только в одном вопросе мы не сошлись во мнениях: я хотела отложить свадьбу, пока Эл окончательно не поправится, а тот настаивал на обратном. В итоге церемонию провели в тот же день, когда мы с Элом вернулись в замок Хансард. Из гостей присутствовали только самые близкие. Музыка звучала только самая нежная. Закуски на столе стояли только самые диетические. А платье… Впервые за последний год я надела то, что не закрывало наглухо спину и ключицы, и рядом со своим мужем я чувствовала себя самой счастливой на свете.
На трибунах рассаживались дамы в причудливых шляпках и джентльмены в пиджаках самых разных цветов – от кислотно-зелёного до огненно-оранжевого. Отовсюду раздавался шум, гомон и смех тысячи голосов. Фоном играла жизнеутверждающая музыка. В нашей ложе, пожалуй, было многолюднее и громче, чем в остальных, вместе взятых, но всеобщее внимание мы привлекали вовсе не поэтому.
– Почему до сих пор не придумали мороженого со вкусом ежевики?! – возмущалась вечно беременная Рут. – Сколько мне ещё детей родить, чтобы его, наконец, выпустили в продажу? Безобразие! Принесите хоть что-нибудь с ежевикой!
– А я хочу с голубикой! – подключилась её пятилетняя дочурка Мелисса.
– Агу-гу! – вторила ей шестимесячная Молли.