В первый класс мы торжественно поднялись первого сентября на крыльцо московской школы, но в том же году зимовали на Кольском полуострове, в Кандалакше. Ездили с отцом на охоту на больших птиц и на озеро, где на коротенькую палочку, макая ее в круглую лужу, я неожиданно для себя вытянула какую-то рыбу, наверное щуку из Емелиной сказки. Потом за тем же ведущим перелетели в Свердловск, в котором сменили две школы. Оттуда – снова в Москву. Отец учился в академии, а мы, разместившись на постой в гостинице Советской армии, что напротив Уголка Дурова, ходили в школу за углом. Когда перешли в четвертый класс, жили уже в Монино, подмосковном гарнизоне авиаторов. Школы, классы нужны для того, чтобы из них уходить, переезжая на новые места, – так, вероятно, записалось в моем подсознании. Зачем же тогда домашние задания?
Я хорошо знала, что если завтра не услышу сирену, то в школу все равно не пойду. Среди ночи меня неожиданно будит медвежий рев: «Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал!!!» Я не успеваю особенно опешить, быстро смекнув, что это отец, как обычно, привез актеров после спектакля к нам отужинать. Ну и голосина! С восхищением в адрес столь могучего баса засыпаю снова.
В Свердловске в те годы существовал замечательный театр оперетты. Каждое воскресенье на утренние представления, чаще с мамой, ибо отец был занят и по выходным, мы отправлялись в оперетту. По нескольку раз смотрели одни и те же спектакли, но это не надоедало. Наоборот, радость увеличивалась – и оттого, что знаешь, кто следующим выпорхнет из-за кулис, и оттого, что можешь повторять за героями полюбившиеся куплеты. Ну, кто мог сравниться с обаятельным одесситом Яшкой Буксиром из «Белой акации»? Почти стиляга, в башмаках на толстой подошве, с ярким платком на шее, из-за которого его, наверное, не взяли в состав престижной китобойной флотилии «Слава», он был невероятно обаятельным. И хотя его не следовало любить за тунеядство – по-моряцки сказать: «Тысяча чертей!», – он-то как раз и нравился, как никто другой. По секрету сказать, даже больше капитана флотилии. Когда, сложив ноги крестом в «яблочке», Яшка, покачиваясь, направлялся охмурять одесских красавиц, мое сердце в третьем ряду останавливалось.
Утром просыпаюсь от яркого солнечного света. Есть еще время поваляться в постели. Случались же в жизни порой такие замечательные дни, когда легко, почти без труда добывалось разрешение не идти в школу. Наша делегация уже у дверей родительской спальни. Приоткрыв робко дверь, я чуть впереди, сбоку Лена, мы устремляем на маму и папу такой нежно-просительный взгляд, какой мог быть только у нищенки Беранже: «Так дайте ж милостыню ей», – и с ходу получаем громкое само собой разумеющееся разрешение отца «сегодня остаться дома». А слово отца – закон. Мгновенно сменив слабую умильность на крепкий задор, мы с размаху бросаемся на постель. Прежде всего как не отблагодарить, как не расцеловать родного папочку за великое одолжение! Я крепко-крепко несколько раз целую его – то в жесткую, то в гладкую щеку, в зависимости от того, побрился ли он уже сегодня своей опасной бритвой. Теперь можно перелезть животом на длинные отцовы ноги, с колен на ступни, чтобы он покрутил нашими упитанными тельцами наподобие того, как бурый мишка вращает валиком в цирке... «Охохошеньки-хо-хо». Да, бывали же когда-то такие рассчастливые дни. Но сегодня отец ушел на службу очень рано, пока мы еще спали. Солнце светит по-праздничному, и никаких признаков сирены. Чтобы заранее избежать криков и скандала, прохожу весь обряд умывания и завтрака. Никто, даже сестра, пока еще не догадывается, что я никуда не иду. Как быстро летит время. Скоро на выход. Наша группа в сопровождении домработницы с одеждой на руках перемещается в коридор. Ленка возится с рукавицами и шарфом. Пора.
– Наташа, одевайся! – Это уже ко мне.
Девушка торопливо теребит мою шубу, чтобы поскорее напялить ее на меня и спровадить из дому. Ей еще мыть посуду, натирать мастикой полы. Я молчу и не двигаюсь.
– Господи, одевайся поскорее.
Я молчу.
– Господи, одевайся поскорее. Кому говорят?!
Наконец она слышит мое низкое «не буду».
– Что «не буду»?
– Одеваться.
– Почему?
– Не хочу.
– О боже! – Нянька вдвоем с домработницей впихивают меня в шубу, нахлобучивают шапку и завязывают поверх шарфом.
Тут дискантом ввинчивается Елена:
– А Наташка – дура. Одевайся. Ты что? В школу опоздаем. – Сестра переходит на крик: – Одевайся! Мама! Она не идет в школу.
Кажется, я уже реву. В коридоре появляется мама:
– Как, опять? Наташенька, почему? Что случилось? Ты что, двойку получила? Вот Наташа (домработница) вас проводит и объяснит учительнице, что ты была больна и не выучила уроки. Давайте идите поскорее, а то опоздаете.
