Алена, совсем красная от жары и от злости, оттягивает на себе шарф:
– Опоздали же уже. Ты что, не понимаешь?
Мама старается силой вытолкнуть меня за дверь. Я ожесточенно упираюсь. Меня подталкивают сзади к двери. В ответ на этот прием я плюхаюсь животом на красную ковровую дорожку, украшение нашего длинного коридора, и намертво вцепляюсь руками в ее края. Мама, обладающая природной смекалкой, тут же организует бригаду по выдворению меня в школу. Она, нянька и домработница, ухватившись вместе за передний край дорожки, отчаянно тянут меня к выходу. Их план – вытащить меня вместе с ковровой дорожкой на лестничную площадку. Удалось ли им это? Пошла ли я в тот раз в школу или, отчаявшись сражаться со мной, мама отпустила меня к моим «Листам каменной книги», сейчас уже не помню. Кажется, я почувствовала вкус к посещениям скучных комнат с партами где-то в конце шестого класса. Как-то, выйдя на переменку, я неожиданно ясно увидела в коридоре мальчика, повернувшего ко мне свое лицо. И мне захотелось увидеть его и на следующий день.
В 1957 году отца позвал за собой в Монино, в Краснознаменную Военно-воздушную академию, Степан Акимович Красовский, его побратим по оружию. Гарнизон – чистый, просторный, нам нравится. На аэродромном поле – много маслят, в местном лесу – фиалок. Мы перебираемся в новый финский домик со своим участком. Шум ветра в вершинах сосен – особая колыбельная, как хорошо под нее засыпать, зная, что все обязательно будет, все произойдет. Монино встретило наш клан Домом офицеров, кладбищем и катком, на котором в сумерках становилось боязно кататься, так как одной своей стороной он упирался в высокую стену темного ельника.
Отец в свою очередь удивил подмосковный гарнизон беседкой, выкрасив ее на китайский манер. Каждый дециметр на балясинах беседки он расписал образцами орнаментов памятных ему восточных провинций. Переливаясь всеми цветами радуги, у нас на участке водрузился шанхайско-шамаханский дворец. У калитки собирались спонтанные экскурсии.
Как непросто сидеть с мамой на веранде. Все-то она на нас смотрит с намерением что-то в нас улучшить. Просто ужас, сколько раз можно трогать нас руками, а еще эти бесконечные поцелуи. Скорей бы пришел папа, и мы бы прошлись до ужина к Дому офицеров. Все самые уставшие и грустные полковники преображаются, когда встречаются с нами на кленовых аллеях гарнизона. Они моментально подтягиваются, на их лицах расцветают улыбки, а удаляясь при прощании, оборачиваются и приветливо машут нам вслед рукой. Интересно, что такого необыкновенного и волшебного отец им говорит? Я придвигаюсь поближе послушать: «Э, генацвале, дорогой! Не грусти! Заходи к нам через час, когда стемнеет. Вино будет! Шашлык будет! Все будет, кацо!»
В Доме офицеров по вечерам крутили кино, и два раза в неделю я отправлялась туда с папкой для нот на уроки музыки. Урок только начался. «Неаполитанский танец» Чайковского в моем тренькающем исполнении внезапно прерывается холодящим звоном медных тарелок и редкими гулкими ударами в барабан. Это – похороны. Окна нашего класса как раз выходят на дорогу, ведущую к гарнизонному кладбищу. Хоронят здесь часто. Но сегодня на дороге – нечто сверхобычное. Не одна машина с гробом, а целых три, одна в хвост другой, медленно поворачивают от Дома офицеров в сторону леса. Училки-музычки из соседних классов, сгрудившись у нашего окна, вслух обсуждают событие, приведшее к столь трагическому исходу. Накануне трое солдат отравились метиловым спиртом. Сначала все они ослепли, а потом умерли. Я внимательно прислушиваюсь. Надо будет запомнить это название – «метиловый спирт» и никогда его не покупать. Наконец грустная процессия скрывается из виду. Можно продолжать урок, но похоронный марш великого польского композитора придавил моих веселеньких итальянцев, и, поперхнувшись кастаньетами, они умолкли навсегда.
– Наташа, когда же ты выучишь эту вещь? Дома надо заниматься.
Я заодно с учительницей, меня тоже устраивает «дома». Дома, рядом с веселой беседкой, я напрасно стараюсь притормозить нашу сибирскую лайку Линду с хвостом-бубликом, прихватывая ее за спину. Глупая она, мотается по двору и никак не дает себя погладить. Отец с полным ведром воды устремляется к низенькому саженцу. Деревце объявляется райским. И через пару сезонов мы уже лакомимся вареньем из маленьких китайских яблочек, действительно райским на вкус.
