Ояр:
– Ты чего?
Гузяль:
– У моей рыбы глаза оторвались. Найти не могу.
Ояр сорвал со своего пиджака пуговицы с мясом и отдал девочке. И сам ушел. И пиджак бросил в пыль.
Через некоторое время в наш поселок пришли строители дорог и снесли бараки и кладбище. И на том месте проложили дорогу. Ояр всё это видел.
Он ходил в сельсовет, ругался. Но без толку.
Тяжко заболел Ояр. Тень от тени.
Бабушка снова стала его лечить. Но невозможно спасти того, кто не хочет спастись.
Он умер на ее руках.
Я не знаю, может, он и был ее последней любовью. Может быть.
У меня в тайнике там, в стареньком доме, долго-долго хранилась его фотокарточка – маленький мальчик поймал огромную рыбу. Она сияет на солнце. Он улыбается. Вокруг сосны.
Последние слова Ояра были: «Хочу чихнуть, да не получается». Смешно, да?
«Когда был в лагере, выжил только потому, что знаю множество смешных историй. Таких людей ценили. Не трогали».
Приснился недавно.
Смотрит на меня.
Я ему:
– Ояр, ты ли это?
Кивает.
Я ему:
– Ояр, ты где, в аду? В раю? Все это существует? Божий суд? И все такое?
Ояр:
– Да не про то спрашиваешь!
Смеется.
Я ему:
– Ояр! Ты своих нашел? Или ты опять один?
Молчит.
– Не про то спрашиваешь!
Я ему:
– Ояр, где клад?!
Смеется.
Тут моя грудная дочка Гулька толкнула меня в бок, попросила титьку.
– Мама, ти!
Я душила свой смех (чтобы не разбудить мелкую), вот он, мой клад, Ояр!
Мы не зря с тобой торговались!
А еще однажды мы с ребятами гуляли с Ояром в степи. Было лето, маки цвели. Ояр намазал себе нос медом и лег в траву.
И вдруг на его нос сели бабочки и стали есть, смешно шевеля своими тонкими лапками.
Несколько бабочек на его длиннющем носу.
Я никогда так не смеялась.
И мы все намазали носы и лежали в траве, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть бабочек.
А над нами сияло солнце.
Как в тот день, когда маленький мальчик поймал рыбу.
Однажды моя мачеха в очередной раз вместо детского садика повела меня к себе на работу, в кинотеатр. Она была киномеханицей, а я целыми днями смотрела кино, там же ела и спала, в кинозале.
И вот очередное кино про шпионов вдохновило меня на игру в них. Дело было летом, большинство моих друзей оказались за городом, и мне пришлось играть одной. Выбрала себе объект наблюдения – молодого сварщика, который, красивый и очень аленделонистый, жил напротив, на втором этаже, у него была комната с балконом, он часто выходил, одетый по пояс, и выгуливал свою аленделонистость.
Девочки рассыпались погибающими букетами под его балконом, а сварщик убивал их своими жестокими равнодушными глазами.
Клянусь страшной клятвой мизинчика, я никогда больше не видела мужчины прекрасней. Никогда. Этот сварщик, похожий на древнего грека, смуглый брюнет с ярко-зелеными глазами… Ах!
Я следила за ним целыми днями, бродила за ним хвостом и рисовала в украденную у мачехи тетрадь, где и с кем гулял, карту его прогулок и прочее.
И однажды я увидела какую-то даму, ей было, как сейчас понимаю, лет, наверное, сорок, может, чуть меньше… А ему двадцать – двадцать пять.
Она стояла под его окном, он вышел покурить на балкон, они увидели друг друга, оба не сказали ни слова. Они смотрели друг на друга не отрываясь, очень долго, так долго, что все притихли во дворе и стали ждать, что же произойдет.
Напряжение росло. Оно было таким сильным, что никто даже не стал шептаться, мол, кто эта женщина и зачем она здесь?
Она была очень красивой, и одета с иголочки, так, как на нашем Шанхае никто из женщин никогда не мог себе позволить. Очень дорогая, роскошная дама, эффектная как кинозвезда. Она молчала и ждала. Он не спустился к ней, он отвернулся и еще долго стоял так спиной ко всем, и к ней в первую очередь, и курил свои дешевенькие сигаретки.
Наконец она ушла. К сварщику бросились парни, девицы с расспросами, но он отказался с кем-либо говорить и ушел, хлопнув балконной дверью.
Она приходила еще несколько раз, и каждый раз по пятницам, он не спускался к ней. Она стояла даже под дождем однажды, вымокла вся, но его это не волновало. Она ни разу не плакала, только стояла и смотрела на него, молча, долго, так долго, как только можно.
У нас во дворе уже и асфальт, и трава в его трещинках возопили, ну кто же она? Кто она такая?!
Нет, не мать же! Впрочем, он ведь детдомовец, да? Ну конечно, я сама видела его документы в нашем ПТУ. Откуда вдруг у него появится мать?
А может, она его невеста? Нет, не смешите меня! Бывшая любовница, каких у него были тысячи?! Может быть? Такая дорогая дама, да неужели? А вдруг она ему платила? Кто его знает?
Грязный смех и сплетни стали расползаться по нашему двору как змеи.
И вот наступила очередная пятница. И все уже собрались под балконом, ждали представления, все надеялись увидеть и осмеять. Но она не пришла. И он не вышел. Все было кончено. Их история так и осталась для меня тайной. Кто она и кем приходилась ему? И почему его глаза так горели, когда он смотрел на нее, и отчего он не вышел к ней ни разу?
