Только имя. И не ясно, мужское или женское. Саша – это кто угодно, верно?
И что это за письмо такое, без обратного адреса? И почему она так отреагировала на него?
День за днем я сторожила ее у почты, следила за нею. Она появлялась ровно в двенадцать часов дня, по пятницам, открывала свой ящик, и (это уже стало ритуалом) находила письмо и выбрасывала его.
У меня уже скопилась пачка конвертов. «Саша» в каждом из них.
Что за таинственная история пряталась в этом имени? Может, это история любви, несчастной и горестной, или история предательства, нераскрытого преступления, взаимной ненависти, гибели друга, напоминание как месть… Какая-то тайна из ее прошлой жизни.
Не знаю до сих пор.
Только пожелтевшие конверты и имя.
И слезы – в глазах. Её слезы.
Я продолжала слежку. Игрушка полюбилась настолько, что я забыла на время своих друзей и приятелей. Они обижались на меня, сердились, ревновали, но все это нисколько не трогало меня. Целыми днями ходила за новым развлечением, шаг за шагом, как тень.
Скоро я узнала, что та измученная женщина работает в библиотеке, я немедленно записалась туда. Стала ходить, торчала там круглыми сутками, делала вид, что очень люблю читать все эти занудные старые журналы.
Оказалось, что у этой женщины есть мужчина, он чуть младше нее.
Он жил в доме напротив библиотеки. Он встречал ее каждый вечер на перекрестке, и они уходили вместе к нему домой. Но его точно звали не Саша. Его звали Никита. Девочки из его двора сказали.
Однажды вечером я опять шла за ними, и вот уже у дверей его подъезда, глядя, как они обнимаются, я крикнула: «Саша! Ты помнишь Сашу?»
Мне было любопытно, что она сделает, как она отреагирует на мой крик… Она оттолкнула Никиту и подошла ко мне.
– Это ты кричала?
– Да.
– Откуда ты знаешь про Сашу?
– Знаю, и все. Откуда – не скажу.
– Зачем ты так?
– Захотелось. Мне скучно.
Она больше ничего не спросила. Она молчала, она вдруг обняла меня и заревела в голос, она плакала в мое плечо, я хотела вырваться – не смогла, я вдруг застыла в ужасе от того, что впервые столкнулась с горем такой силы. У меня рубашка была мокрая от ее слез.
Никита подошел к ней, обнял ее за плечо и буквально оттащил от меня.
Тайна так и осталась нераскрытой.
Господи, как было жарко в тот вечер. Казалось, что дома вот-вот треснут как спелые арбузы, от духоты этой и чего-то еще…
Годы спустя я понимаю, что имена из прошлого порой и есть то самое, что делает меня – мной, они составляют мою жизнь, они будут рядом со мной, когда я умру, они не исчезнут, пока я существую, и после моей смерти останутся.
Пачка пожелтевших конвертов.
И имена, от которых – больно, жарко, радостно и печально, от них хочется скрыться, их – хочется найти.
Имена, услышанные в толпе, по радио, прочитанные в книге, в Интернете, в газетной публикации. Люди, которых больше не придется называть по имени.
Мое имя тоже в этом ряду, для кого-то… Может, кто-то, кого я и не помню толком, повторяет мое имя, в надежде вспомнить и сохранить что-то ценное и важное.
Без обратного адреса.
Бывшие и прошлые, те, кого больше нет, те, кто больше не нужен, те, о ком помню каждую секунду, те, кого не хочу помнить. Те, кто как игла в моем сердце.
Имена друзей, врагов, родных, чужих, соседей, любимых, ненавистных, в одну строчку – все.
Иероглифы только мне понятного языка.
Никто не прочтет. А даже если и да, то…
У меня тоже есть имена, из-за которых я тоскую и часто-часто курю.
А у кого их нет? Таких имен? У вас нет? Наверняка ведь…
Саша – это мужское или женское? Это ведь кто угодно…
Кто угодно.
Имя, которое повторяешь как мантру, как молитву, ежесекундно, про себя, чтобы никто, кроме ангелов и Самого…
Выброшу все конверты.
Потому что письма из прошлого, они всегда без обратного адреса, невозможно ответить. И ни к чему хранить.
Это как звонить из 2009 года в 1943-й, набирая номер с буковками. На каком современном телефоне вы видели буквы? Разве что на мобильном…
Звонить с мобильного в прошлый век…
Когда-то я жила в одном маленьком поселке, в Казахстане. Напротив нашего дома стояла тюрьма. Там сидели мужчины. Они писали малявы, короткие записки на клочках, и бросали их за решетки. Малявы валялись по всей земле. А затем приходили женщины – дочери, жены, сестры, матери, любовницы. И подбирали их, грязные и изодранные, с растекшимися чернилами, искали любимый, родной почерк.
Зимой они выгребали записки замерзшими пальцами из-под снега. В дождливую погоду старались как можно скорее прочесть строчки, растекающиеся под дождем. Пока струйки воды не смыли все. Пока дождь не отнял самое дорогое…
В жару буквы выцветали. И вместо текста – оставалась только паутинка, не разобрать, что там.
Короткие строчки, ради которых пройдено столько – ради них – на коленях ползком по снегу. Пальцы синие от холода. Поймать в ветре крохотную бумажку.
Написать самое главное, потому что лишнее не поместится на этом обрывке. Только самое главное. А что оно, самое главное? Что?
Письма и имена.
На этом замолкаю. Больше мне нечего сказать. И хорошо, что у нас есть имена. Только не надо их громко. Лучше шепотом, в тишине.
