Проблуждав по темным безлюдным кварталам более часа, муж мой – человек разумный – запросился домой. Он вообще не большой любитель приключений и не без основания считает, что львиную долю их уже получил в Советской армии и джунглях Бронкса, где мы прожили первые четыре года эмиграции. С тех пор он предпочитает комфорт и покой. Он хотел было окликнуть проезжавшее мимо такси, но в просвете между домами я вдруг заметила странное оживление и рванулась к нему.
Оказалось, что это был конец очереди, растянувшейся на целый квартал. Я побежала разведать, что и как, и через щелку в ставнях разглядела небольшое помещение, в дневное время, видимо – ресторан. Однако сейчас столы заменили плотные ряды обращенных к сцене стульев. Очередь была исключительно испаноязычная, из иностранцев мы были единственные, но нашими соседями оказались люди, сносно говорившие по-английски. Они и подтвердили, что мы угодили в точку, что это действительно тот самый клуб, где ежегодно проходит знаменитый на всю Испанию джем-сейшн фламенко и что сами они специально ради него приехали из Барселоны.
Олэй!
Очередь за нами росла как по волшебству, но сами мы за час ожидания ни на шаг не продвинулись. Было уже одиннадцать. Пошли наши вторые сутки без сна. Похолодало, муж стоял с видом жертвы, но я была полна решимости эту жертву принять. Впрочем, не имея ни малейшей надежды на успех, я умоляла его взять такси и уехать в гостиницу, дабы не мешать исполнению мечты всей моей жизни. Он, как и следовало ожидать, уверял, что ночью посреди чужого города меня не бросит, исполнению моей мечты сбыться не помешает, но искренне недоумевал, почему она должна сбыться именно сегодня, ведь посмотреть фламенко мы сможем в любой другой вечер. Я и сама не знала, но продолжала стоять на своем до тех пор, пока очередь не зашевелилась и мы не начали продвигаться к входу.
Когда мы протиснулись внутрь, ни о каких сидячих местах, конечно, уже речи не было. Скомандовав: «Не отставай!», я рванула к сцене, которой служил невысокий квадратный помост, на котором по краям стояли стулья, видимо, предназначенные для музыкантов. За одним из них, сбоку от сцены, я и пристроилась. Я помахала мужу, чтобы он пробирался ко мне, но нас разделила толпа, и, будучи человеком исключительно вежливым, он только руками развел.
Меж тем народу все прибывало. Скоро зал уже напоминал автобус моего детства, только никто никуда не ехал и все курили. Со всех сторон на меня давили, шум стоял страшный, дым ел глаза, ожидание перевалило за все мыслимые пределы, праздник не начинался, и я стала приходить в отчаяние. На мужа я больше не оглядывалась, чтобы не натыкаться на его сочащийся укором взгляд. Я и сама себя упрекала, но что-то (не то упрямство, не то предчувствие чуда) не давало мне тронуться с места.
Вдруг все вскипело – на сцену вышли и стали рассаживаться музыканты. На стул, за который я держалась, уселся маленький пожилой дядечка. На меня так давили, что грудь моя поневоле нависла прямо над его лысиной. Он оглянулся, но, увидев мое бедственное положение, улыбнулся и сказал что-то ободряющее: мол, не робей, облокачивайся, я – мужик крепкий, сдюжу.
Долго-долго, так, что на глазах у меня стали вскипать слезы, музыканты настраивали гитары, казалось, им и дела нет до изнывающей от нетерпения публики, – но вот первая пара вышла на сцену, и зал затаил дыхание. К моему огромному удивлению, это были старики лет семидесяти. То есть было вообще не понятно, как им в голову пришло танцевать, но оказалось, что фламенко может быть скупым на движения и говорить не только о страсти, но и о старости, о сладости утекающей меж пальцев жизни, о памяти юности, о скорби, о прощении, о боли нестареющей души, заключенной в капкан умирающего тела. Глядя на их полные достоинства движения, я готова была разрыдаться. Такого танца я еще никогда не видела.
Олэй!
После стариков на сцену вышли две немолодые женщины и с затаенной болью стали рассказывать о том, что женщинам в любом возрасте хочется любви, что «темный, жадный взгляд желанья» пробивается из-под опущенных ресниц даже тогда, когда у их обладательниц нет никакой надежды на то, что на него кто-нибудь ответит. Но если найдется смельчак, его ожидает такая щедрая, безрассудная, искренняя, ни на что не посягающая и все оправдывающая благодарность, какой никогда не получить от девчонок с их тугими, как у резиновых кукол, телами и наполненными тщеславием головами!
Публика стонала.
Вдруг из зала выскочил молодой красавец, властным движением привлек к себе обеих, и на глазах у нас свершилось чудо! Вмиг эти немолодые грузные женщины преобразились, глаза их засверкали, тяжесть лет упала с плеч, стыд старения рассеялся, тоска, паутиной морщин сковавшая черты, исчезла. Вновь, пусть на короткое мгновение танца, они были прекрасны и желанны, жизнь снова обрела смысл.
Олэй!
