Зал бушевал. Я ощущала единство с каждым из присутствующих. Незаметно для себя я преодолела языковой барьер и давно уже общалась с соседями непонятно (да и неважно) на каком языке. Но был в этом зале человек, чувствовавший себя чужим на этом празднике жизни, и это был мой муж. Он все же пробился ко мне и уже не просил, а требовал немедленно уйти. По природе и по убеждениям он – человек мягкий и терпеливый и требует чего-то лишь в крайних случаях, но уж тогда с его требованиями я вынуждена считаться. С неумолимой обреченностью я поняла, что мое время истекло. Бал продолжится без меня, свой шанс я упустила, мне так и не удастся рассказать испанцам о своей любви к их родине и о своей матери, которой не суждено было ее увидеть!
Я совсем уж было собралась оторваться от спинки стула, за которую весь вечер держалась, и покорно последовать за мужем, когда на сцену взбежал новый танцор, и одного взгляда на него хватило, чтобы моя покорность исчезла.
Ему было уже к пятидесяти, но он был строен и красив суровой красотой героя. Он смотрел в зал с таким выражением, что мне вспомнились слова Базарова, некогда поразившие мое девчачье воображение: «Настоящий мужчина должен быть свиреп». Я спросила у соседки, кто это, и она подобострастно прошептала: «Уан». По-английски это слово означает – один. Один в целом мире, единственный и неповторимый. Лишь какое-то время спустя я догадалась, что имя этого танцора было Хуан (испанцы глотают начальный звук). Итак – дон Хуан, или, как говорили в девятнадцатом веке – дон Жуан.
Олэй!
Гордостью, твердостью, силой, волей дышало каждое его движение. Его виртуозный танец был лишен малейшего намека на сентиментальность. Наоборот, в нем чувствовалось колоссальное упрямство мужчины, воспротивившегося законам жизни; ярость, отвага, готовность погибнуть, но не уступить; героизм и обреченность, от которых у зрителя сжималось сердце. Из зала нам казалось, что человек просто не в состоянии выдержать такое напряжение, и я сдерживалась, чтобы не крикнуть ему: «Хватит, мы и так уже в восторге, побереги себя, ведь еще мгновение и ты упадешь замертво», – но в то же время мне хотелось, чтобы этот танец длился, а вместе с ним не прекращалась великая магия искусства.
И танец продолжался. Вопреки всему на свете. Пот веером летел в зал с посеребренных сединой длинных кудрей дона Хуана. Одна капля долетела до меня. О! Я не возражала. Не было женщины в зале, которая не испытывала бы того же чувства, что и я. В едином порыве все мы: умные, деловые, расчетливые, осторожные, опытные и с высоты своего опыта уверяющие, что настоящая любовь – это любовь к детям, а истинное блаженство – самоотдача и смирение, мы, давно похоронившие мечты о любви, «которой на свете не бывает», – все мы, глядя на дона Хуана, о них вспомнили и испытали сладость, боль и жуть пронзившего нас желания.
Но вот гитары смолкли, и зал взорвался аплодисментами. Я бросила прощальный взгляд на сцену, но в этот миг случилось то, чего я ждала всю жизнь – чудо. Дон Хуан окинул зал внимательным взглядом, на мгновение наши глаза встретились, и он решительно направился ко мне. «Мой гитарист», знакомство с которым давно уже приобрело вполне интимный характер, так как он частенько с извиняющейся улыбкой вытирал свою вспотевшую лысину о мою нависшую над ним кофточку, встал и отодвинул стул. Хуан протянул мне руку. Я изумленно оглянулась, думая, что он протягивает ее кому-то, кто стоит сзади меня, но сзади стоял только мой муж и изумленно таращил на меня глаза. Дон Хуан что-то быстро сказал по-испански, взял меня за руку и вывел на сцену.
Все произошло так стремительно, что я даже не успела испугаться. Лишь ощутив напряжение сотен устремленных на меня глаз, я почувствовала, что ноги мои налились чугунной тяжестью, а горло перехватила судорога. Я почувствовала, что со зрителями меня соединяют тысячи невидимых высоковольтных проводов, по которым им передается моя растерянность. И без того наэлектризованная атмосфера накалилась до того, что казалось: вот-вот грянет гром, сверкнет молния и ударит меня в темечко. В затемненном страхом сознании летучей мышью пронеслась мысль о побеге, но яркой боевой ракетой вспыхнула фраза: «Отступать некуда – позади Москва», и, шагнув к рампе, я со всей силы ударила себя кулаком в грудь и громко крикнула: «Руссо!». Зал единодушно отозвался: «Браво!»
Хуан взял меня за руку, вернул на середину сцены, кивнул музыкантам, чтоб начинали, и глаза его сверкнули весело и вызывающе, мол, давай, русская, сбацай, ты же этого хотела. Гитары грянули. Воздев глаза к закопченному потолку, я мысленно крикнула: «Господи, дай вдохновения!» – и оно снизошло на меня. Иначе я никак не могу объяснить того, что вдруг толкнула Хуана в грудь своим весьма внушительным бюстом с такой силой, что он не удержался на ногах и упал на колени к сидевшим сзади него гитаристам. В глазах его шарахнулось изумление, но, не дав ему опомниться, я рванула его на себя, подхватила на руки и закружила.
Зал остолбенел. Ничего подобного никто, включая меня, не ожидал.
Олэй!
