Этого дня они ждут так давно, что кажется, он не придёт никогда. Так и будут они по команде вставать; сонно напяливать меченые марганцовкой трусы и майки; чистить зубы порошком, от которого во рту пахнет зубным врачом, а в носу свербит, потом парами побегут на зарядку, где под аккордеон и раскатистые команды музработника Марьванны: "Тянем ножку, тянем...", будут маршировать и делать ласточку, а оттуда в столовую пить кисель и размазывать остывшую манную кашу по тарелкам с непонятной надписью "общепит". Так и будет прохладное, душистое, сверкающее миллионами росистых бриллиантиков утро выцветать в разморенный, жужжащий насекомыми полдень и, загребая сандалиями горячую пыль, им опять придётся тащиться на поляну, где, изнемогая от тяжёлого, пряного запаха, прущего от нагретой солнцем травы, разучивать на одеяле скучные стихи и НИКОГДА, сколько бы серьёзными, жадными глазами они не всматривались в лицо Екатерины Борисовны, которую все до единого за глаза называют Катькой Бориской, та не произнесёт заветной фразы, от которой всем сразу же захочется смеяться и, расставив руки самолётиком, носиться по поляне, повторяя: "А завтра – день посещения, а завтра – день посещения!".
Растопырив бледные руки и ноги, она загорает на одеяле, похожая на морщинистую резиновую куклу. Серые кудряшки её прикрыты пилоткой, сложенной из газеты "Комсомольская правда", на носу берёзовый лист, а лицо брезгливое, как в общественном туалете. Тоном, не терпящим возражений, она скандирует: "День седьмого ноября – красный день календаря", а дети, рядком сидящие перед ней на другом одеяле, хором повторяют: "День се-дьмо-го ноя-бря..." Воспитательница зевает, от чего становится похожей на престарелую львицу, и то и дело поглядывaет на часы – далеко ли до обеда.
До обеда два часа, а до пенсии три года. Екатерина Борисовна ждёт не дождётся, когда можно будет наконец купить где-нибудь неподалёку от дома участочек в три сотки и разводить себе на старости лет огурцы, редиску, крыжовник, а по воскресеньям в праздничной толкучке торговать гладиолусами на привокзальном базаре. Детские голоса мутнеют, колеблются и она уплывает в свою чистую, только этой весной отремонтированную кухню, где в медном тазу на маленьком огне булькает варенье, на блюдце скопилась уже порядочная лужица розовой пенки, а тюлевая занавеска колышется от тёплого клубничного ветерка. Лицо её смягчается, щёки обвисают, но вдруг над блюдцем начинает кружить муха, нестерпимым голоском Леночки Кузиной жужжащая: "А Петрова без спросу в лес убежала, а Крючков щипается", и насилу выпроставшись из сонной благодати Екатерина Борисовна хрипло кричит: "Петрова, а ну вернись немедленно, до обеда будешь сидеть наказанная".
И вот, вместо того, чтобы "как все порядочные девочки" играть в свадьбу цветов, строить домик для ёжика или плести из травы косички, Антошка сидит на одеяле и берёзовой веточкой отгоняет от воспитательницы слепней. Ту совсем разморило, она клюёт носом и не слышит, как Антошка, притворно хлюпая, канючит: "Ну Екатериночка Борисночка, я больше так не бу-у-у-ду". Будет, голубушка, ещё как будет, ведь за теми дальними кустами, под прошлогодней трухлявой листвой и оранжевыми иголками притаился её лучший "секрет".
