– Шалава, сама прохлаждается, а дитятко совсем упарилось. И так далее...
Мать терпела-терпела, а потом вызверилась и говорит:
– Сами вы дебилы, не в свое дело суетесь. Дали бы своего умишка-то задницу помазать. Мой ребенок не дебил, а типичная сволочь – урыльник на башку надел, второй час снять не можем. Теперь вот в полуклинику везу – автогеном резать.
Антошка, расскажи ей эту историю, точно бы решила, что анекдот, если бы сама, своими собственными глазами не видела, как мамаша сдернула платок и автобус чуть со смеху не лопнул.
Те, кто на задней площадке были, просили мальчонку вверх поднять, а то им, дескать, не видно, но мать строго заявила, что "здеся им не цирк, а задарма их, умников, развлекать она не нанималась".
В другой раз, помнит, вошел на заднюю площадку мужик в сильном подпитии. Народу было порядочно, но не до безумия. Поначалу на него никто и внимания не обратил – мужик, как мужик – кепка, куртец, ноги заплетаются – все как положено. Только давай он вдруг чихать. Да не просто так – чихнул и будь здоров! Нет, видать большой артист своего дела был – раз пятьсот чихнул, да не просто так, а с подвывом, со слезой – аж по ногам потекло. Ну, при таком раскладе, конечно, он сразу же стал центром всеобщего внимания.
Уж что ему только не советовали, как уж над ним, бедным, не потешались: предлагали и к бабке сходить, чтоб от чиха заговорила, и детскую мочу пить – верное-де средство. Предлагали не дышать, считать до тыщи, а уж пугали... Как его, беднягу, только не пугали! А он вдруг чихать прекратил и говорит совершенно трезвым голосом:
– Катитесь вы со своими советами! Сами мочу пейте, раз вам ндравится, а мне без надобности. Я, – говорит, – восьмое чудо света – у меня органон сам алкоголь гонит!
Автобус пораженно притих, а мужик продолжил:
– Я – ходячий самогонный аппарат – всю жизнь пьяный, потому как в животе у меня спецуальные дрожжи живут и из еды самогон гонют. А чихаю я, чтобы с чихом хмель прогнать, а то давно от белой горячки загнулся бы.
В автобусе послышалось:
– Да ну! Ты подумай-ка! Ну и брехло!
А мужик ударил вдруг себя в хилую грудь и сказал с обидой:
– Вам все смехуечки да пиздахаханьки, а я, может, в жизни в рот эту гадость не брал, а все равно и бабы меня за три версты обходют, и на работу не берут. Так и живу бобылем на третьей группе инвалидности.
Толкнул он свою речугу, слезу смахнул и на следующей остановке, окончательно протрезвев, вышел; а озадаченный автобус покатил дальше, и всю дорогу потом спорили – телега или верняк? Бабы его жалели и почти все, как одна, ему верили, а мужики сомневались. "Это ж какое счастье человеку привалило, а он жалуется! Не работай и ходи всю жись пьяным, знай почихивай! Не, – говорили мужики, – нету тут нашего доверия! Это он смеху ради нам мозги полоскал".
Антошка так и доехала бы до конечной, вспоминая разные истории из автобусной жизни, если бы внезапно ее не вернул к реальности чужой требовательный голос:
– Девочка, ты что, глухая? Я тебя в сотый раз прошу билет оторвать.
Антошка с недоумением смотрит на приезжего. Ну, ничего себе! Сразу видать – не местный. А может он иностранный шпион, раз не знает, что у них в городе в кассах отродясь билетов не бывало? Кто в такой давке будет билеты-то проверять? Контролеры тоже, небось, не сумасшедшие.
Антошка подозрительно рассматривает приезжего – усталое осунувшееся лицо, поношенный костюмчик с ромбиком на кармане, потемневшие от курева, похожие на непрожеванную гречневую кашу зубы.
– Неее, – мысленно решает она, – свой, командировочный, скорей всего. А жаль. Вот здорово было бы, если бы я шпиона поймала. Сразу бы прославилась на весь Советский Союз, во всех газетах были бы мои фотки. Вот тогда Светка Сысоева точно бы от зависти сгорела, даром, что председатель совета дружины. А меня еще и в Артек бы послали – опытом делиться. Так-то, Светочка.
Пока Антошка мечтала, командировочному со всех сторон объясняли что так, мол, и так – нету в кассах билетов. Нету, и никогда не было.
Давным-давно, когда Антошка была еще совсем маленькая, автобусы ходили с кондукторшами на борту. Вот тогда был порядок в танковых войсках. Без денег в автобус нечего было и соваться. Даже здоровые мужики этих кондукторш опасались. Сидит она, бывало, как капитанша пиратского флагмана на мостике, – зубы железные, безрукавка, берет на рыжем перманенте и, что самое удивительное, перчатки с обрезанными концами, а из них красные, как сосиски, грязные от мелочи пальцы торчат.
Все свое детство Антошка мечтала стать кондукторшей. Прямо таки дождаться не могла, поскорее вырасти, взгромоздиться на кондукторское сидение и тоже лихо на всех покрикивать да бренчать мелочью в кожаной сумке через плечо, но опоздала... В один прекрасный день те все куда-то подевались.
