Точно, как в сказке, пришел в их город человек с волшебной дудочкой, и кондукторши покорно ушли на край света вслед за его тихой мелодией. В автобусах поставили металлические кассы самообслуживания. Жители, однако, отказались проявлять социалистическую сознательность: "Никита Сергеич, – сказали, – нам когда еще обещал, что жить будем при коммунизьме – вот она и наступила! Таперя бесплатно ездить будем".
Как же, поездили!
Городское начальство почесало-почесало затылок, и решило в обязательном порядке распространять среди граждан проездные билеты. Хочешь зарплату или пенсию получить – изволь купить билетик. Так с тех пор автобусы и ездят с пустыми кассами. Хоть на металлолом их сдавай.
Впрочем, и автобусы теперь не те. Раньше были отечественные с круглыми, глазастыми фарами да с широкой во всю морду улыбкой, а теперь их сменили заграничные икарусы с иностранным выражением лица.
Поначалу-то в городе очень даже обрадовались новым автобусам. И света, и места больше, особенно в двойных, соединенных резиновой гармошкой, сразу же получивших кличку "диван-кровать". Но не долго радовались. Как навалило снежку "по самое не балуй", подморозило да развезло потом весенней грязищей, так икарусы и забастовали. "Нету, – сказали, нашего согласия в таких условиях трудиться". Пришлось гражданам по морозцу, да под дождичком на работу пехом прогуливаться.
С тех пор автобусы стали у них в городе такой же редкостью, как, к примеру, моржи в Африке.
Тяжело отдуваясь, автобус переехал через новый мост, построенный на месте прежнего, деревянного, ежегодно сносимого звереющей по весне рекой. Увидев внизу ее серое, ленивое тело, забурьянившую набережную и белый жилой массив вдалеке, Антошка обрадовалась. Можно сказать – приехали.
Автобусная масса редеет. Лягнув своего измочаленного партнера и наградив его на прощанье "пердилом огуречным", сошла и прошагала носом вперед мнимая интеллигентка. Не задержался и он сам. Антошка проводила глазами его сутуловатую, преследуемую сигаретным дымком фигуру, и ей почему-то стало жаль парня. То ли потому, что тетка разделала его, как селедку, по косточкам, то ли оттого, что на просторе показался он Антошке щуплым и заброшенным, как их дворовый пес Босый.
Автобус поехал дальше, и перед Антошкиным взором поплыли старые, покосившиеся постройки обреченного на слом частного сектора – подслеповато прищурившиеся из-под наличников домишки, с такими же подслеповатыми старухами за пыльными стеклами, беспечными курами на крылечках, облезлыми половиками на заборах.
Еще минута и загрохочет вокруг стройка, автобус станет полупрозрачным, Антошка плюхнется на заднее сидение и будет следить за бывшими пассажирами, шагающими вперед, но одновременно убегающими назад вместе с уменьшающимися в размерах домами, котлованами, рыжими песочными горами и чахлыми саженцами вдоль дороги, проложенной на месте бывшего леса.
Когда-то они с матерью часто приезжали сюда по выходным. Народу на речке и в лесу было хоть пруд пруди. Вся округа так и звенела от голосов, ударов волейбольного мяча, песен под гармонь и комариного зуда.
Сойдя с автобуса, они углублялись в лес по сиреневатой, пятнистой от тени и выцветших фантиков тропинке и долго бродили в поисках свободной полянки, то и дело натыкаясь на раскинувшие свои одеяла и гамаки таборы отдыхающих.
В просветах между деревьями виднелись нелепо, точно медведи в цирке, расхаживающие босиком по скрывшимся в траве сучкам и задоринкам пузатые фигуры в семейных трусах и цветных комбинашках. Дорогу перебегали мокрые, до посинения накупавшиеся пацаны. Из кустов несло костерком, шашлыком, и слышались возгласы типа "чтой-то стало холодать, не пора ли нам поддать", "вздрогнем", и "дай, Бог, не последнюю".
Антошка с завистью оглядывалась, ей страсть как хотелось в этот шум и гам, у нее слюнки текли при виде тех раздавленных помидоров и крутых яиц, но мать твердой рукой уводила ее от чужого веселья, и приходилось тащиться все дальше и дальше, пока, наконец, они не располагались где-нибудь в тиши, вблизи муравьиной кучи или осиного гнезда...
Давно это было. Теперь на месте бывших зарослей высятся девятиэтажки и зияют котлованы. Почти пустой автобус весело дотрюхивает до конечной, а Антошка, как всегда не вовремя, задумывается над законом невезения, хорошо изученном ею на разнообразных примерах из жизни соседей, одноклассников, да и на собственном. Иногда одна, совсем может быть и не большая ошибка, тянет за собой целую вереницу цепляющихся друг за друга неприятностей и из этой кучи уже никогда не выбраться... Взять хотя бы Антошкину мать!
Если бы она семнадцатилетней дурехой не влюбилась и не родила бы Антошку, а как все нормальные люди, закончила бы десятилетку, то и не маялась бы всю жизнь лаборанткой на Хим-дыме, не кричала бы надсадно, как выпьет, свою излюбленную частушку "я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик", не обзывала бы мужчин "кобелями бесхвостыми", не завидовала бы замужним подругам.
