– Ну, невеста, ай беда стряслась?
– Дяденька, – причитает Антошка, – узелок, узелок там, на заднем сидении. Забыла я.
– Эх мааа, – сокрушенно тянет водитель, – хто ж тебя таку забывчиву замуж-то возьметь?
Он нажимает на рычаг, и автобусные двери с шипением открываются.
– Ну, пойдем посмотрим, како-тако сокровище ты у меня забыла.
Узелок на месте. Вручая его просиявшей Антошке, водитель улыбается, и его пожилое лицо морщится наподобие старой картофелины.
– На, не теряй, а то вишь кака красавица, а руки дырявые.
Облегченно буркнув "спасибо", Антошка, бежит обратно, а водитель, вздохнув о чем-то постороннем, тяжело идет к кабине, и, сделав круг, подъезжает к остановке, где уже давно нетерпеливо переминаются с ноги на ногу новые граждане-пассажиры.
В обеденный перерыв, оторвавшись от своих пробирок, лаборантки стянули с отёкших рук резиновые перчатки и едва расселись у тёплой батареи, разложив на подоконнике свёртки с бутербродами и термосовые крышечки с чаем, как вдруг с улицы в полузамёрзшее стекло забарабанила и не пойми что забалабонила Нинка Борисова, полчаса назад со слезами отпросившаяся у завлаба к зубному. Не успели они удивиться, как через минуту она уже ввалилась в лабораторию и засипела: "Ну и чо расселись? Ору вам, ору. В стекляшке чайники по два на рыло дают! Очередь заняла. Айда бегом, а то щас туда весь Хим-дым сдует". С бутербродами в зубах, набегу натягивая пальто и нахлобучивая шапки, они табуном протопали по коридору и не по расчищенной аллее, а, чтобы сократить путь, наискосок, по снежной целине, припустили к новому универмагу, прозванному в народе "Стекляшкой".
Вечером, вернувшись с работы на четыре часа позже обычного, мать резко распахнула дверь и, нетвёрдо ступая, вошла, торжественно потрясая двумя новенькими зелёными чайниками. Хмуро оглянувшись от учебника истории, Антошка спросила:
– Что отмечали?
– Не видишь? Чайники купила.
– Их что, теперь со спиртом продают?
– Зачем же? Спиртику мы с девчатами на работе тяпнули за удачу. Ты ж с Луны свалилась, не знаешь, что чайники теперь тоже дефицит! Наш-то сто лет в обед по горло ржавчиной зарос, а новый пойди – купи.
– А два зачем? – спросила Антошка, нашарив, наконец, тапочки под стулом и с недовольным видом направляясь к двери, чтобы принять у матери из рук покупки, – куда их, солить?
Та взъярилась, зрачками впилась в дочь, как двумя злющими бормашинами.
– Один, чтоб кой-каких умников по морде бить, за наглость, другой в подарок тёте Дусе.
И откуда у Антошки взялась эта привычка мать подзуживать? Знала ведь, что запросто может под горячую руку оплеуху схлопотать, а всё ж нарывалась. Мать объясняла это поведение юношеским желанием "искать и найти на свою жопу приключений" и голосом бабы Веры предупреждала: "Ох и нарвёсся ты, девка, на пердячую траву". После бабвериной смерти мать вообще стала её частенько цитировать, и даже внешне напоминать, хотя та была вовсе не её мать, а отцовская.
За ужином, уплетая разогретые на керосинке магазинные котлеты с макаронами, она описывала все перипетии минувшего дня, или, как она говорила "перепИтии":
– Влетает Нинка: глаза по ложке, на перманенте иней, от самой пар, как от кипящего чайника, про зубы и думать забыла: "Айда, – кричит, – на добычу".
Антошка ясно видела и Нинку, и охрипшую женскую очередь в мохеровых шапках, и склочниц-общественниц, затеявших составлять списки, чтоб под шумок себе без очереди побольше чайников урвать, но в то же время представляла себе, как приедет к тёте Дусе, а та обрадуется, примется уговаривать выпить чайку с ватрушками, и в тот момент, когда они усядутся на кухне чаёвничать, войдёт Артур, буркнет своё обычное "здрасьтётьдусь", а та, подмигнув Антошке, спросит: "Чо ж ты тока со мной-то здороваисся, я чай не одна, а Антонина у нас не прозрачная". Он покраснеет, выдавит из себя "привет", и, забыв, зачем пришёл, снова уйдёт к себе.
Артур – сын тётьдусиных соседей. Она называет их "мои яврейчики" и, подвыпив, любит порассуждать о разнице между жидами и евреями. Эмма Иосифовна и Арон Семёнович Кукуевы – евреи. Оба работают на хлопчатобумажном комбинате: она врачом в профилактории, он бухгалтером. И хоть весь комбинат смеётся над их фамилией и переделывает её на самый неприличный лад, люди они честные, непьющие, в долг дают, а сами не просят, не то что бывший тётьдусин начальник Курицын Борис Семёнович. "Тот, царство ему небесное, самый что ни на есть жид был, хоть всю жисть и прятал свою сучность под фамилией жены. А та была сучара известная, хоть и на всю катушку русская".
