Дело в том, что Блок-Вальсингам – это еще ничего не сказать почти, и пока я не разобралась в самом гимне, грош мне цена была… Теперь надо всех «бесов» выстроить по ранжиру: мол, «на первый-второй – рассчитайсь!» А также: сказать, что «Маленькие трагедии» есть 4 акта единой трагедии Большой, и Вальсингам – «светлая» (бело-черная) каденция в ней: причинность Вальсингама – самого акта 4-го причинность… «Светлая» (черно-белая) фигура Блока чтоб возникла средь «бурунов» Чумы, «разъяренного океана»…
Все это, Стасик, конечно, секрет: Пушкина или Блока читать можно только «по секрету», в самых что ни на есть лопухах, репьях «народной тропы», в пыльном, заросшем тайными травами кювете ее…
Если Вы думаете, что я понимаю, в чем соль гордости (долженствующей быть?) – насчет «донского происхождения», то на самом деле я совсем этого не понимаю! Наконец, этот дед-казак в бумаге 909-го года прописан «народным учителем», а потом он еще успел стать инспектором гимназий в этом Войске Донском[94].
Фотографии, попавшиеся мне на антресолях, – «с другой стороны», выдают, к сожалению, польскую кровь (как и фамилии), рожи совершенно белогвардейские: правда, в белой армии никто не служил, а один – убит в Галиции (в 1-ю мировую, т. е. – что я говорю! – в «германскую войну»), а другой, поручик, сам застрелился – от любви, при старом еще режиме… Легенду о нем я смутно помню, от бабки – и потому когда-то сочинила от имени одного типа родственного, Мишеля, клочок:
(Это я сочинила когда-то поэму, героиня которой – такой очень храбрый «австро-венский лоскуток», такая – «суммарная бабка» моя как бы, а я…
…Это не я – это вышел из рая мой темноглазый двойник.)»
* * *
Размышления о бесах.
Да, это очень может быть, что он (Пушкин) чаще всего просто бил их (по утрам) комнатной тапочкой.
Конечно, иногда (временами) у них проистекал и разговор.
Какой?
А вот, например.
Лысый и черненький стоял в углу у окошка и одной задней лапой чуть почесывал – из застенчивости и вшивой комильфотности – другую.
«Что там белеет? говори», —
говорил П-н.
И тот шпарил, взвизгивая на буквах «зяв!», «зяв!» («мерзавцев сотни три», «две обезьяны» и пр.):
Корабль испанский трехмачтовый
(и т. д.).
«Все утопить», —
говорил П-н.
«Сейчас», —
отвечал вшивый.
(Я думаю, «парижанку»[95] бы он бил тапочкой, например.)
В его Мефистофеле проглядывает русский черт.
Я не вижу ни вельзевульства, ни люциферства особого… Ни даже просто: Дьявола: все – бес… Ну, иногда бывало страшно…
Но страх серьезный – относительно – начался только с приходом Гоголя.
П. ч. когда Гоголь произнес: «Тихо светит по всему миру», – то вот это уже, пожалуй, был голос не «беса», а Начальника… Пушкин Гоголя не любил – всегда твержу, – и лучше бы им вживе не встречаться. Тот пришел по его душу…
(Но это уж тема другая!)
В основном же – были ручные, как белки. Ну, докука, конечно, и даже опасность (когда много, как листьев), но – (я очень устала)…
Мне приснились кактусы. Но я думаю (и они очень цвели и только желтым, едко-желтым), что это так разрослись во сне те репьи, которые Передонов срывал для кота:
«В шкуру лепить будете?
– Да.
– Без меня не начинайте!»
Еще во сне была грязная мартовская весна.
Снились мне там также и Вы, но очень трудно вспомнить: что-то важное, интересное; ночью, проснувшись, еще помнила, а утром – уже нет.
Очень бы хорошо заболеть – и чтоб подавали горячее какао. (Но где там?!)
Ах, какая гнусь все-таки в голове!
Дона Анна – похожа на Марфиньку (из «Приглашения на казнь»)! Наверное, это как-то связано с «узенькой пяткой»?..
Всегда надо помнить: «веселое имя Пушкин», – сказал Блок! Протер очи мутны:
Это звоны ледохода[96]…
«Веселое имя» – а то… «гипотеза» станет мелодраматической…
Люди не понимают: черти играют краплеными картами, только когда играют в поддавки – когда надо как раз проиграть… П. ч. они народ, битый тапочкой, умный!
И все-таки, Стасик, они висят гроздьями иногда: с потолка, с люстры, к-й нет, свисают, как виноград «Изабелла».
Но есть разные слова веселые. Напр.: «Невольный чижик» (Пушкин). Невольный чижик».
* * *
«Здравствуйте, Стасик!
Это – не письмо, а новогоднее поздравление, и шлю я Вам картинку из очень любимой моей – в детстве – книжки «Макс и Мориц»[97]. А вторую картинку я шлю Вам для того, чтобы Вы на ней написали поздравление Межирову и послали сейчас или к Старому Новому году. П. ч. у меня нет таких знакомых, кому можно было бы послать эту гнусную обезьяну. Межирову – она очень хороша бы!.. (А можно – Эфросу[98].)
