А Вам (и Гале, конечно) я желаю всякого разнообразного счастья в будущем году, всяких удач; и стихов, которые пахнут моему носу Буниным, и просто стихов, которые хороши; и чтобы статьи (и разную прозу) Вы тоже писали; и чтобы все у Вас было хорошо.
У меня совершенно нет дара праздничной речи, поэтому перечень мой, должно быть, косноязычен. Но отношусь я к Вам очень хорошо, и благодарно, и уважительно – и надеюсь, что Вы этому поверите, несмотря на сегодняшнюю усталость моего «слога»…
Очень красиво падает снег, и поэтому хорошо бы – елку! Но боюсь, что во всей округе будет елка с игрушками только у Юры Смирнова… А надо – чтобы у всех.
Мне звонил Рейн и рассказывал, что Межиров написал в «Сов. писателе» хорошую рецензию на его рукопись. Я отношу это отчасти к своей заслуге, а также к тому, что он решил с кем-нибудь из кровных сплотиться, п. ч. не из доброты и заботы это ведь!..
Очень хочу, чтобы был январь.
И чтобы писать о Блоке. (О нем очень подходит писать в январе, когда много снега.)
Ваша
30.XII.77
* * *
Стасик,
Все они – вепсы!
И Кожинов – тоже вепс[99]!
Это – лесные люди, которые выходят из леса за гроздьями водки и уносят ее обратно в лес; а у Кожинова в лапе мелькает притом еще какая-нибудь книжка, но читает он ее в лесу – при свете светляка.
Вы – по-моему – не вепс. И я – не вепс, хотя есть другие недостатки.
Передреев вызывает сплошную жалость.
Вы говорите: тоска по идеалу.
Эта тоска – хороша, но вот что плохо: если кто на волос даже не сходится с идеалом, то растерзает его вепс – точнехонько как врага.
П. ч. мирозданье – у вепса – состоит из двух «действующих лиц»: вепса и идеала. (Опричь же ничего в бездне пространства н е т.)
Теперь о Кожинове.
Вот в чем беда: он мало умен и, главное, литературно мало даровит…
Уж поверьте, что это так!
(Мы с Вами – точно – умнее гораздо, как ни тоскливо это.)
Самое же поразительное – это отсутствие у таких, как Кожинов (т. е. русских), какого-либо народного чувства, чутья. (И чутья социального…) Эти слова непривычно громки – для меня, но я не знаю, как выразить ту важность, которая тут отсутствует. Так, все жалкие идеи о 30-40-х годах хуже, чем жалки! Так не может рассуждать человек, рожденный не из книжки (идеи), а естественным образом. Ибо нет и не будет во веки веков оправданья ни единому году того царствования. А пуще всего годам 30-40-м. Они были страшны не только физически, но и морально, и противоядия тому злу, может быть, не сыщется уже никогда. (Все это чудно видно в документах Смутного времени. Когда «брат доносил на брата, сын – на отца, и не было Бога ни в единой душе…») Эта отрава тогда начала в народе течь, а когда случилась Победа (в войне), все уж стало тут необратимо[100]…
И вот, на мой взгляд, все речи такие как раз и есть антинародные, ибо всякий распад (нации и любого единства) начинается, именно когда Бог рушится в человеке. Кожинов ни капли не верит в Бога. Он думает, наверно, что Бог, как недвижимость, всегда, при нем, если он – русский.
Ужасно он не плодотворен!
И очень мало даровит – вот беда!
Он при светляке вычитывает цитату. Ну, хоть из Белинского – про талант!
А это же – глупо! И при том: он Белинского не любит, а я – люблю. Но меня ничуть не смущает – быть против цитаты из Белинского, а его – не смущает: пользоваться ею, хотя он его не любит!
Не любить Белинского может только бесталанность. (И еврейство.)
Знаете ли, что столь роскошный роман, как «Отцы и дети», посвящен:
«Памяти Виссариона Григорьевича Белинского
посвящается»?
Мне плевать на все «ошибки» его, даже и на ОШИБКИ. Блок – в чумном страхе своей реальности ругал его. Да ведь и не только ругал!..
Эти носятся с Aп. Григорьевым – против Белинского.
Дураки потому что.
Белинский талантливее Aп. Григорьева: и это Блок, а не я, сказал:
«Одна пядь значительно более талантливого Белинского затмила все семь пядей Aп. Григорьева».
Он (Блок) мог досадовать на это (в иную минуту). Но он понимал, что талант в России – не шутка. Ничего общего – с немецкими эстетиками. Немецкий язык не располагает этой тонкостью: способность – даровитость – одаренность – дар, талант, гений.
Талант всегда был у нас чудом духовным (а вовсе не суммой метрических способностей, которые всегда презирались).
Ну, разве ж за метрическое чудо дело поэта зовется издревле в мире «святым искусством», «святым ремеслом», «священной жертвой» (и т. д.)? Не может человечество почитать «святой» просто способность к метрической речи.
Ругать Белинского – всегда признак бесталанности. Всякой узости. И «идеи».
Из всей литературы Блок один пытался делать это, будучи ослепленным пародиями своего времени. (Но тут же: вдруг ставит его рядом с Леонтьевым…)
Вот эксперимент:
я подговорила Сережу, чтоб он выписал себе 8-томник Белинского. Он не хотел. Но вот пришел 1-й том. И он каждый день теперь говорит: «Ты не представляешь, что за книгу я читаю!» – «А что? «Говорит: «Так талантливо, – а ему тут пока еще 23 года! – что хоть вой!» И что оторваться не может.
Ошибки?
