Алекс неторопливо брел по скользкому бульвару и сам скользил взглядом по стеклянным витринам, по остекленевшим лицам редких прохожих.
– Passe, passe, passera, la derniere restera…14, мурлыкала где-то вдалеке Река. Ей был мил разгулявшийся денек и нежданное солнце, в чьем явлении явно был замешан один упорный борец с облачностью.
Ветер хотел было сорвать с Алекса шляпу, но заметив угрюмый вид этого passant15, передумал и решил вернуться к улыбчивой девушке, которая как раз открыла окно в зале Городского архива и щурилась, довольно улыбаясь неизвестно чему. Играть с ее волосами куда приятнее, чем пытаться развеять меланхолию всяких там потерявших память писателей.
Алекс смутно припоминал, как снова оказался в Городе после достопамятного побега, – эта мысль его немного развеселила, ведь покидал Город он человеком без прошлого с чемоданом обрывков какой-то чужой жизни, человеком без имени. Но ведь речь о возвращении? И на этот раз фокусы подсознания были ни при чем. Валерия его попросту вышвырнула. Не сразу, конечно.
Она танцевала, не замечая ничего вокруг, словно на планете не осталось людей, словно скрипка была единственным музыкальным инструментом во вселенной, словно от резкого поворота головы зависело движение светил. Она танцевала. Это было понятно любому пьянице или туристу, забредшему в этот поздний час в бар «Карпатин». И уж точно бы не осталось незамеченным им. Шаг, резкий выпад. Дикая улыбка, скорее похожая на оскал. Тяжелые черные пряди, поддавшись общей свободной обстановке, грозили обрушить замысловатую идею сестры Розы, целый час трудившейся над ее прической. Но ей было плевать. И на волосы, и на ни в чем не повинную патологически провинциальную Розу. Партнеру недоставало изящества, но сойдет. В горах ведь других не водится. А потанцевать удавалось нечасто. Но сегодня можно. Сегодня праздник. Годовщина нашей невстречи. Так что гуляй, «Карпатин»!
В горы Алекс забрался в поисках, разумеется, себя. Кого еще искать представителю вполне счастливого, в меру несвободного, крайне эгоцентричного и весьма современного поколения, к которому, судя по возрасту, он должен был принадлежать. Горы покорили его сразу. В них было столько безразличия, что поневоле почувствуешь уважение. Тем паче, что их совершенно не волновало мнение какого-то там писателя. Поезд вынырнул из полосы тумана и понесся над склоном, поросшим лесом, точно картинка из сказок то ли про драконов, то ли про вампиров. Солнечный луч стремительно отвоевывал у тьмы каждое дерево. Мистический вид обрамляли Карпаты. Алекс готов был выпрыгнуть из вагона, но отчаянный шаг грозил смертью всем сумасшедшим, всем влюбленным в эти горы.
Брашов походил на средневекового рыцаря, местами закованного в скучный серый костюм эпохи, известной давней попыткой построить всеобщее равенство без любви на огромном куске материка. Однако центр городка, прослывшего вампирской столицей, время точно приберегло, явно для себя. Здесь в пору было закатить турнир на деньги общества любителей старины, чтобы после воскресить полузабытый рецепт убийственной браги, а человек в плаще, со шпагой или секирой выглядел бы куда более органично, нежели Андреас Валис в его розовой мантии ППП или боец отряда ДОЛОВцов в униформе мышиного цвета. Окраины вызвали бы ностальгию разве что у тех, кому не повезло родиться в эпоху ранней урбанизации – бетон, балкон, унылый бастион, продекламировал бы юный Альберт. Но сердце Брашова, хотя Алекс бы поклялся, что ни у городка, ни у его жителей нет никакого сердца, билось где-то в безвременье. Оттого пленительно было прогуливаться у подножия старой Тампы, разглядывать диковинные укрепления, воздвигнутые, бог знает в каком веке, сидеть в «Карпатине», зажав кружку с подогретым вином в ладонях, наблюдать за величавыми движениями той брюнетки, не понимая ни слова из того, что она, скалясь, шепчет бармену.
– Когда я почувствую, что смерть близко, и мои дети вообразят, будто я подхватила какую-нибудь старческую болезнь, хотя ничего подобного, конечно, не случится… Так вот, когда я пойму, что пора выпить последнюю рюмку твоей гадкой настойки, Игорь, тогда я сяду писать завещание. Глупо, да? Ведь я не наживу ничего ценного, ведь я до такой степени боюсь потери, что едва ли решусь обладать чем-то. Так проще, по крайней мере, для меня. Я могу танцевать и не думать, о том, сколько процентов годовых капает на сверхсрочный пятидесятилетний вклад, ведь у меня нет этого распрекрасного вклада.
– Вэл, а если ты вдруг подвернешь ногу, пока будешь шастать по горам и скатишься кубарем к подножию Тампы, что тогда? Тоже будешь радоваться, что ничего у тебя нет?
– Вот зачем ты влез в мою философию? Ты говоришь о случае, против которого бедная Валерия бессильна. Кирпич того несчастного русского писателя всегда лежит в моем кармане, как только я выхожу из дома, каждый раз нащупываю его. И вообще, ты бармен или головоправ? Налей-ка еще гадости. Сегодня у меня праздник.
– Это какой?
– Собираюсь писать завещание.
