- Поговори с ней, Шимъон, - обратился он ко мне с мольбой в голосе. Поговори с ней. Она отказывается от пищи и от вина, только сидит, как тень. Поговори с ней.
- Хватит с меня разговоров! - сказала мать Рут. - Что еще мне могут сказать сыновья адона? Я была им - как мать, но свое дитя у меня было только одно. Шимъон, что ты будешь делать, когда Апелл возвратится в Модиин?
Оба пристально смотрели на меня, и я кивнул. Я налил другой кубок вина и протянул ей.
- Выпей, мать моя. Время поминовения мертвых кончилось.
Она поднялась, взяла кубок и выпила его до дна.
За небольшой оградой, сложенной из обломков старинной каменной стены, древней, как мир, помещалась кузница Рувима. И сейчас, как в годы моего детства, здесь было излюбленное место ребятишек. Матери посылали их туда с прохудившимся котлом, а отцы - со сломанной мотыгой; и уже после починки дети чуть ли не до самого заката, затаив дыхание, следили, как широкоплечий, коренастый кузнец, у которого руки словно из того же железа, с которым он работал, покрытый копотью и гарью, машет гигантским молотом, а меха разверзаются, словно драконья пасть. Рувим жил в мире жара и огненных искр, и мертвый металл оживал под его руками. Он любил детей и часто рассказывал им удивительные истории, каких больше никто рассказывать не умел. Помню, как-то пришел я к нему вместе с Рут, и помню, как она испуганно жалась ко мне, когда Рувим рассказывал нам о Каине с черными бровями и красными руками, который спустился в преисподнюю и там первым из людей увидел, как бесенята куют железо. Рассказ Рувима становился чем дальше, тем страшнее, и в конце концов Рут расплакалась.
- Не плачь, девочка, - сказал Рувим, сразу смягчившись и подняв ее в воздух своими волосатыми ручищами, - не плачь, золотая моя, не плачь, царица Израиля, чудесная моя!
Но она извивалась и царапалась, пока он ее не отпустил, и тогда она убежала и спряталась в нашем чулане, где я ее нашел и успокоил.
Когда я пришел в кузницу Рувима, там все было, как всегда: Рувима окружали дети, столпившиеся вокруг наковальни, он работал молотом, а Иегуда, голый по пояс, помогал ему, крепко зажав щипцами кусок железа.
- А вот и Шимъон! - сказал Рувим, не переставая ударять молотом: ух, ух, ух! - Ты тоже пришел учить меня моему ремеслу? Я работал с железом, когда вы оба еще ходили пешком под стол. А я поездил по белу свету и немало повидал, я ведь дважды был с Моше бен Аароном на севере в горах: я покупал железо там, где его добывают из земли. Рабы там ползают под землей, точно кроты, голые и слепые, и спят они ночью в загонах, как звери. Все это я видел собственными глазами в предгорьях Арарата - там, где после потопа пристал когда-то ковчег. Греки сгоняют туда рабов со всего света, чтобы те добывали им руду. А наконечники для копий у меня, видишь ли, получаются не как надо - слишком короткие в черенке и слишком тяжелые в острие...
- Нужно, чтобы оружие служило человеку, а не человек - оружию, - сказал Иегуда.
- Ты только послушай, что он говорит, а, Шимъон бен Мататьягу! - улыбнулся Рувим и трахнул с размаху молотом, так что искры веером разлетелись вокруг. Он говорит мне об оружии! Да еще когда ты грудь сосал, когда ты еще в пеленках лежал, я уже видел, как в Тир пришла римская когорта - в первый раз, понял? И я видел у них копья - шесть фунтов железа, а потом еще шесть фунтов дерева. Вот это, я вам скажу, оружие! Видел я и копья тех дикарей, что живут за Араратом: наконечник у них в форме листа, и длиной ступни в три. А еще я видел парфянское копье, длинное и узкое, как змея, - опасная штука! - и сирийское копье, черенок у него широкий вроде совка: как вонзится, так все в тебе разворотит! Есть еще такая греческая метательная штука, длиной четырнадцать ступней, ее поднимают 3-4 человека. Видел я и жалкие египетские копья с бронзовыми наконечниками, и бедуинские пики. Помню, римский капитан мне тогда в Тире сказал: "Ты кто такой?" А я ему: "Я еврей из Иудеи, кузнец, а зовут меня Рувим бен Тувал". Я его языка не знал, а он по-нашему тоже не говорил, но мы нашли толмача. "Никогда, - говорит он, - не видел еврея". - "А я, - говорю, - римлянина никогда не видел". Тогда он мне и говорит:
"Что, - говорит, - все евреи такие сильные и безобразные, как ты?" А я ему: "А что, все римляне такие же злые на язык и такие невежи, как ты? В руках у тебя, - говорю, - поганое оружие, а во рту поганый язык".
