У меня не было той абсолютной уверенности, как у Иегуды. В нашей деревне были люди сильные и слабые, бедные и богатые; легко было толковать за столом, как мы будем сражаться, но что в действительности произойдет, когда наступит решительный час? Эльазар с Ионатаном боготворили Иегуду; любое его слово, любое его желание было для них законом. Могу ли я отрицать, что меня охватывала зависть, когда я видел, как они слушают его, как смотрят на него. Иногда я чувствовал, что во мне просыпается былая ненависть, горечь, и спрашивал себя: "Почему он не такой, как другие?" Я чувствовал свою вину, ибо в глубине души я знал, что если бы Иегуда был в тот день в Модиине, Рут не погибла бы, - и меня раздражало в Иегуде даже то, что я не услышал от него ни слова укора, гнева или осуждения. И все же, когда Иоханан пришел ко мне за сочувствием, я напустился на него.
- И ты тоже за это? - спросил он.
Его жена ждала ребенка.
- За что я? - переспросил я.
- За войну, за смерть. В Писании сказано: "Живите в справедливости, живите в мире". Но как только начинает говорить Иегуда, мы сразу же перестаем думать своей головой.
- А ты о чем думаешь, Иоханан? - спросил я.
- По крайней мере, так мы хоть останемся живы.
- А жизнь тебе очень дорога? - закричал я. - Разве это хорошая жизнь, счастливая жизнь, радостная жизнь?
Я осекся. Не уподобляюсь ли я уже адону? Кто он - мой брат или чужой человек? И все же, даже сам того не желая, я нашел самый жестокий укор, какой мне только мог прийти в голову:
- Сын ли ты Мататьягу, или выродок? Еврей ли ты?
Это было, как удар кнута, и Иоханан весь сжался. Нет, это было хуже, чем удар кнута, ибо он был святой человек, он ни разу в жизни ни на кого не повысил голоса, он принимал волю Божью и на все отвечал покорным еврейским "Аминь, да будет так!" Он поглядел на меня, опустил голову и пошел прочь.
А затем возвратился Апелл.
Утром тринадцатилетний Натан бен Барух сбежал быстрее оленя с утеса, крича во весь голос:
- Шимъон! Шимъон!
Его сразу же услышала вся деревня, и, когда я вышел из дому, мне пришлось проталкиваться сквозь густую толпу, чтобы поговорить с мальчиком.
- Откуда?
- С запада.
- Далеко?
- Мили две или три примерно. Я следил, не блеснет ли где железо, как ты мне велел, а потом увидел людей...
- У нас еще есть время, - сказал Иегуда, успокаивая толпу. - Ступайте по домам, заложите засовами двери, заприте ставни и ждите.
У него был маленький серебряный свисток, который Рувим сделал специально для него.
- Когда я вас позову, выходите: у кого есть копье - с копьем, остальные с луками. Следите, чтобы хорошо класть стрелу на тетиву, и старайтесь целиться метко.
- А как же люди из Гумада?
- Слишком поздно, - сказал Иегуда. - Придется справиться самим.
- Мы могли бы уйти в горы, - предложил кто-то.
- Мы могли бы стать на колени перед Апеллом. Ступайте по домам - и кто боится, пусть остается там.
Все сделали, как он сказал. Двери затворились, и деревня сразу же словно вымерла. Адон, рабби Рагеш, Иегуда, Эльазар и я стояли на площади и ждали. У меня был за поясом нож, а Иегуда спрятал под плащом длинный обоюдоострый меч Перикла. Потом из дома выбежал Ионатан и стал рядом с нами. Я хотел было послать его назад, но Иегуда взглянул на меня и кивнул - и я промолчал. Через минуту к нам подошел Иоханан и Рувим бен Тувал.
Кузнец был в плаще, под которым прятал свой молот. Итак, нас было восемь. Придвинувшись друг к Другу, мы стояли и ждали. А затем мы услышали бой барабана и лязганье брони - появились наемники: сначала строй в двадцать человек, за ними Апелл на носилках, а затем еще шестьдесят человек, по двадцать в ряд. Всадников на этот раз, к нашему облегчению, не было, но зато среди наемников шагал еврей - это был левит в белой одежде, и я сразу же узнал в нем одного из служителей Иерусалимского Храма.
Рабы опустили носилки, и Апелл спрыгнул с них, комически великолепный в своем вышитом золотом плаще и короткой красной юбочке. Я отлично помню, как он стоял на деревенской площади в то прохладное, какое часто бывает осенью в Иудее, утро - апостол цивилизации, тщательно завитой и причесанный, с накрашенными губками и чисто выбритыми розовыми щечками; под подбородком у него красовался золотой нагрудник. Грудь каплуна выгнулась колесом под плащом, толстый зад выпирал из обтягивающей юбочки, а маленькие ножки были втиснуты в серебряные сандалии, и ремешки от сандалий стягивали толстые икры.
- Адон Мататьягу, - приветствовал он нас, - благородный властитель благородного народа! Отец кивнул, но не промолвил ни слова.
- И так-то меня принимают? - прошепелявил Апелл. - Восемь человек - разве этого достаточно, чтобы встретить наместника?
- Все люди у себя дома.
- У себя в свинарниках, - улыбнулся Апелл.
- Мы позовем их, если желаешь, - сказал адон спокойно и почтительно.
- Конечно, конечно! - подтвердил Апелл. - У меня сейчас как раз настроение встретиться с вами. Все надо делать культурно. Ясон! - закричал он, махнув рукой в сторону левита.
