Я был молодой, Иегуда бен Мататьягу, и никого на свете не боялся. Так вот, римлянин взял тогда у одного из своих солдат метательное копье, а по улице шел осел, его тянул на поводке какой-то парень. "Смотри, еврей!" - говорит римлянин, и как метнет копье, одним движением он пронзил осла насквозь, да так, что железный наконечник вышел с другой стороны и торчал на добрых две ступни. "Вот, - говорит, - вот, еврей, какое у нас оружие! и хорошо платят, и много славы". А парень кричит, убивается. Говорю тебе, я никого тогда не боялся. Я бросил парню серебряную монету, плюнул римлянину в лицо и пошел прочь. Он бы, небось, рад меня убить, да они там были, как-никак, чужие...
Дети обожали истории, которые рассказывал кузнец, и нисколько не задумывались, что в них - правда, а что - выдумка; они в восторге впивались в него глазами и ловили каждое слово.
Иегуда поднял щипцами наконечник копья - длинный, узкий, как тростинка, еще алый от жара.
- Закали-ка его! - велел кузнец.
Иегуда опустил наконечник в бадью с холодной водой. От бадьи поднялось облако пара и окутало махавшего молотом кузнеца.
- Чересчур хрупкий наконечник - сказал Рувим, - чересчур хрупкий! Доспехов он не пробьет.
- Но тело человека пробьет, - ответил Иегуда. - Мы найдем ему применение. Давай, Рувим, давай, делай такие наконечники!
И в месяце тишрей, когда свежее дыхание нового года повеяло над землею, возвратился Апелл. Так все имеет начало и конец - даже Модиин.
Иегуда не терял времени и все хорошо подготовил. День и ночь без устали он работал, строил планы, готовился, и день ото дня росла в кузнице груда тонких, длинных копий. Обреченной деревней был Модиин. Мы выкопали из земли наши луки, сделали новью стрелы.
Мы наточили ножи так, что они стали острыми, как бритва, и перековали лемеха плугов на копья. И уже не к кому-нибудь, а к Иегуде шли теперь из Модиина со своими заботами.
- У нас шестеро детей, Иегуда бен Мататьягу! Как нам запасти пищи для шестерых детей?
- А что делать с козами?
- А наши запасы взять с собой? У учителя Левела была своя забота:
- Я мирный человек, я мирный человек, - повторял он, придя к адону, и в глазах его стояли слезы. - Ну куда сейчас податься мирному человеку в Израиле ?
И тогда адон позвал Иегуду, который выслушал Левела и спросил;
- Будут ли наши дети расти, как дикари в пустыне ?
- Нет, - сказал Левел.
- Вырастут ли из них евреи, не умеющие читать и писать?
Левел покачал головой.
- Так смирись сердцем. Левел.
Затем Иегуда сказал адону, что тех немногих рабов, которые были в Модиине, нужно отпустить на свободу.
- Почему? - спросил адон.
- Потому что только свободные люди могут сражаться, как свободные люди. И адон сказал:
- Спроси у людей.
Так мы впервые собрали свой сход в долине. Из соседних деревень Гумада и Демы пришли люди, и синагога просто не вместила бы всех. И Иегуда, взобравшись на остаток старинной каменной стены, говорил:
- Пусть не идет за мной тот, кто робок душой! Пусть не идет за мной тот, кому его жена и дети дороже свободы! Мне не нужен тот, кто считает меру своего участия в борьбе! У нас есть лишь один путь, и кто пойдет этим путем, должен идти налегке. Мне не нужен ни раб, ни слуга - пусть он либо уходит, либо берет оружие в руки.
- Кто ты такой, чтобы так говорить? - спросили из толпы.
- Я еврей из Модиина, - ответил Иегуда. - Если еврею нельзя говорить... Что ж, я замолчу.
Была в нем необычайная простота, но он также прекрасно знал толпу. И стал он спускаться, но раздались крики:
- Говори! Говори!
- Я не принес вам даров, - сказал Иегуда просто. - Я принес вам тревогу, и на руках моих кровь, и ваши руки тоже будут в крови, если вы пойдете за мною.
- Говори! - кричали ему из толпы. И потом, когда из Гумада пришло двадцать вооруженных мужчин и искали Иегуду, они спрашивали в деревне:
- Где нам найти Маккавея?
И люди Модиина показали им на дом Мататьягу. Так было перед возвращением Апелла.
Я говорил уже, что дорога, проходящая через нашу деревню, пересекает всю долину. Много чего сделал в деревне Иегуда, но наблюдение за дорогой я взял на себя: каждое утро я посылал кого-нибудь из наших деревенских парней в дозор на высокий утес над деревней, с которого видна дорога в обе стороны на много миль. С одной стороны эта дорога вела на восток - через соседние деревни, горы и долы к самому Иерусалиму, а с другой стороны, на западе, она ныряла в густой лес и через этот лес вела к Средиземному морю. Один день на дозоре стоял Ионатан, другой день - еще кто-нибудь. И с восхода до заката, сидя на утесе, наш дозорный вглядывался вдаль - не блеснут ли там на солнце начищенные доспехи, не засверкают ли пики. Я знал, что это случится, и случится скоро. В такой земле, как наша, ничего не сохранишь в тайне, и любая новость быстрее ветра облетает все долины и деревни.
