Эйнсли опасалась, что ее клан подвергнется нападению Фрейзеров. Погибнет масса людей, а ведь не все обитатели Кенгарвея виновны в беспорядках, чинимых ее отцом. Но то, что отец станет союзником Гейбла, представлялось девушке крайне сомнительным. У Дуггана Макнейрна не может быть союзников — есть лишь люди, которых он презирает, и те, кого он грабит. Однако Эйнсли не стала высказывать это соображение вслух. Если Гейбл поймет, что Макнейрнам нельзя доверять, он даже не станет вести переговоры с ее отцом. Эйнсли вовсе не желала видеть мертвыми своих родичей. Чем меньше она будет болтать, тем больше шансов сохранить им жизнь, пусть даже ненадолго.
— Прости меня, Эйнсли, — вдруг раздался голос Гейбла, нарушивший течение ее мыслей.
— За что? — отозвалась она, крепче прижимаясь к нему.
— За то, что так хладнокровно рассуждаю о бедах, которые могут обрушиться на твой клан. Я все время забываю, что ты тоже Макнейрн.
— Иногда мне самой хочется забыть об этом… Но нельзя отрекаться от голоса родной крови, даже если тебе не нравится человек, чья кровь течет в твоих жилах.
Ответ Гейбла застрял у него в горле, потому что в следующий момент Эйнсли начала покрывать нежными, теплыми поцелуями его шею. Ощущение ее восхитительного тела, прижавшегося к нему, снова возбудило Гейбла. Каждое движение этого тела увеличивало его желание. Закрыв глаза, он весь отдался ласкам Эйнсли, которая гладила и целовала его грудь. Стараясь не спугнуть девушку, он поощрял ее смелость словами удовольствия, давая понять, как ему хорошо с ней.
Вот ее поцелуи достигли его живота и двинулись ниже. Гейбл, дрожа от страсти, запустил руку в роскошные волосы Эйнсли. Ему хотелось, чтобы она продолжала свои ласки, и в то же время боялся, что одним неосторожным движением может смутить ее. Пока он терзался этими сомнениями, Эйнсли коснулась губами его мужского естества. Гейбл застонал и непроизвольно дернулся, плавясь в огне удовольствия, которое она ему дарила. Услышав этот стон, Эйнсли напряглась и попыталась высвободиться, но Гейбл удержал ее. Ему хотелось наслаждаться ее неумелыми, но такими восхитительными ласками как можно дольше, но вскоре он понял, что больше не в силах сдерживать томившую его страсть. Издав протяжный возглас, он перевернул девушку на спину и очутился сверху. Обхватив руками стройные бедра Эйнсли, он начал двигаться, стараясь помочь ей приноровиться к ритму этих движений.
К огромному удовольствию Гейбла, Эйнсли почти не нуждалась в подсказке. Вскоре ее движения стали размеренными и более умелыми. Глядя на девушку до тех пор, пока порыв страсти не заставил его закрыть глаза, Гейбл подумал, что никогда не видел зрелища более восхитительного и волнующего.
Уютно устроившись в объятиях Гейбла, Эйнсли чуть приподняла голову, чтобы лучше видеть его. Она желала удостовериться, что не была слишком смелой. Самой ей представлялось вполне логичным, что если Гейбл может целовать и ласкать ее, как хочет, то и она имеет на это право. И только когда страсть их была утолена и оба, обессиленные и тяжело дышащие, обмякли в объятиях друг друга, Эйнсли вдруг подумала — а не перешла ли она границы дозволенного? Мужчинам, наверное, не нравится, когда женщина ведет себя так смело…
— А теперь ты что-то притих, — прошептала она, робко глядя на Гейбла.
— Надо же мне прийти в себя после такой утомительной любовной игры, — ответил он, улыбаясь и целуя ее в лоб.
— Утомительной… И только?
У Эйнсли отлегло от сердца. Похоже, он не обижен и не сердится на нее, не считает, что она вела себя как шлюха.
— Ну еще бы! Такое чувство, что ты отняла у меня все силы…
— Ага! Значит, тебе остается сдаться на милость победителя…
— На милость такого победителя — с радостью!
— Значит, ты не считаешь, что я… вела себя слишком смело? — все-таки не удержалась от вопроса Эйнсли, проклиная свой длинный язык.
— А, так вот что тебя беспокоит… Выходит, ты ждала, что я, оскорбленный до глубины души, обрушусь на тебя с упреками, а потом гордо покину твою спальню?
— Нечего смеяться. Нашел забаву! Меня и вправду это беспокоило, — призналась Эйнсли, нахмурясь, отчего вся веселость Гейбла прошла.
— Ну как я могу смеяться над тобой, милая Эйнсли? — Он любовным жестом откинул выбившуюся прядь с ее лба. — А все-таки ты странная женщина! Так мило краснеешь, так смело любишь… Твой язычок может ранить, как колючки чертополоха, но стоит заглянуть в твою душу, и на тебе — никаких колючек, лишь легкий пушок.
Заметив, что Эйнсли сконфузилась, Гейбл рассмеялся и обнял ее.
— Нет, я не считаю, что ты вела себя слишком смело. Я считаю, что ты — само очарование, женщина, которая может свести с ума любого мужчину и от одной улыбки которой вся кровь во мне вскипает. Как только я приду в себя после твоих головокружительных опытов, я постараюсь доказать, как ценю твою необузданность. Ведь именно она позволяет тебе делать все, что ты хочешь, даже на любовном ложе!
