— Слушай, Наташка, а все-таки хорошо, что жизнь такая короткая. Мы будем друг без друга всего-то лет 50, ну или по теоретически возможному максимуму 100 лет. И всё… Потом снова вместе. Ты представляешь, если бы продолжительность жизни была бы, хотя бы 1000 лет, то, как это долго и тяжело поодиночке, а с другой стороны, за такую долгую жизнь, можно каждые полвека менять мужей и жён; после того как дети выросли, начинать всё сначала. Ты представляешь, снова крылья за спиной, хочется творить, ваять, писать стихи и прозу, носить любимую на руках… из прихожей в спальню…
— (Ласково с ироничной улыбкой) Ну, ведь и, правда, пошляк, все мысли ниже пояса. Заведи себе горем и 1000 лет в женском коллективе тебе покажется вечностью в аду, если конечно досрочно никто на «дембель» не отправит…
Не грусти, может, и мы когда-нибудь будем вместе, но не сейчас и уж точно не в это сумеречное время.
— Дева ты, Дева. Всегда хочешь быть лучше всех на свете и ради этого готова на всё, даже пойти на сделку с совестью, лишь бы оказаться лучше всех. В жизни — надо быть только самим собой, иначе человек привыкает жить в постоянном вранье самому себе, друзьям и знакомым. Потом вранья становится уже так много, что незаметно для себя самого: человек из мира реального перемещается в мир вымышленный. И очень-очень боится, если вдруг эта желаемая реальность, не с того не с сего, возьмёт да и рухнет.
Мне-то это не так страшно, потому что я просто не умею врать, ну короче Баран по гороскопу и этим всё сказано.
Наташка обняла меня, прижалась к груди:
— Барашек, ты мой Барашек, пожалей Деву, пусть я останусь в твоей памяти маленькой эгоисткой, той самой Лёкой, которая полюбила тебя и назло всем на свете стала сама любимой. Видишь, как оно оказалось — влюбилась на всю жизнь. Отпусти меня, у меня уже есть ребёнок, мне его растить надо, а не тебя уму-разуму учить. Когда-то и ты кого-то встретишь и полюбишь, может не так, как в первый раз, но всё равно крепко-крепко, у тебя будут свои дети, наверно, такие же барашки как ты. Овны — они всегда чуть-чуть дети, поэтому очень быстро находят с детьми общий язык. Это хорошо когда тебя понимают дети, особенно свои, так оно легче им многое объяснить, что можно, а чего нельзя.
— Наимудрейшая ты моя, тогда объясни мне, кем мы были друг для друга в прошлой жизни, если в этой прилипли друг к другу как магниты.
— Непременно объясню, но уже в следующей жизни, может, хоть там мы будем вместе с момента нашей самой первой встречи. И тогда, вместо своих поделок-рукоделок, пьянок-посиделок ты пойдёшь учиться в качестве настоящего студента, а не экспериментатора-самоучки. Закончишь университет, получишь высшее образование, диплом, лучше красный, устроишься на хорошую работу, научишься «мышей ловить» и добытое домой носить. О семье надо думать в первую очередь, а ты в мыслях бродишь уже по галактике. Что там хорошего в пустоте и холоде? Там ведь на каждой планете свой муравейник и со своим уставом тебя туда просто не пустят, ну или пинками выпроводят обратно. Лучше уж в своём болоте тихонько квакать, власть хвалить, детей растить.
Или я не права?
— Права Лёка, права. Тем права, что если я весь в творчестве, ты вся в семье. Притягиваются-то разноимённые полюса, а одноимённые отталкиваются, скучно им друг с другом, а нам интересно, мы дополняем друг друга до единого целого, потому и прилипли друг к другу. Хочется надеяться, что навсегда.
Мы накинули одежду, одели на ноги шлёпанцы и по пустынному коридору пошли в душевую, где я, конечно же, так и норовил залезть под душ вместе с ней. Как знак понимания она меня поцеловала, прислонила ладони рук к моей груди, подарила серьёзный, но добрый взгляд: «Своё получил? Теперь иди в соседнюю кабинку! А я уж тут, как-нибудь одна справлюсь! Ещё успеть надо будет волосы просушить, на улице-то холодно, а нам теперь болеть ни как нельзя».
P.S. Когда-то наступит время, в котором нас уже не будет. Потом придёт время, когда уйдут все, кто помнил о нас. Но останется после нас этот рассказ, в котором мы с Наташкой всегда будем вместе…
В самом начале нового тысячелетия приснился мне удивительный сон, цветной, но с ватным звуком. Это когда слышишь только то, что говоришь сам, а остальных участников наблюдаемых событий слышишь как бы через вату в ушах. И больше логически догадываешься, о чём идёт речь.
Второй парадокс — я ни разу не видел своего отражения в зеркале, поэтому не знаю, как там выглядел мой портрет. Я лишь ощущал себя, чувствовал, что это я, большего, к сожалению, сказать ничего не могу.
