У Шмеля была дурацкая привычка внезапно пропадать – они сразу договорились: никаких обязательств, дружба по-европейски, но Ленка не могла заставить себя жить в привычном режиме, когда он выпадал из контекста, замолкал на два, три, несколько дней. Офф, я офф – и гудбай. В дни, когда они не встречались, списывались через гугл-диск: один открывал доступ другому, и можно было зависать там, как в чате, перемежая разноцветную переписку рукопожатиями, кофейными чашечками, камасутрой эмодзи. Вацап привязан к компу, палево, так что следовало блюсти эпистолярный этикет. Заботливый сын, Шмель для своих лет выглядел сурово и говорил «толстым голосом», как сказала бы Ленкина мама. Классика жанра: серый волк и Красная Шапочка. А ты знаешь, как будет «серый волк» по-китайски? Да-да, очень смешно, хотя по правде, бородатый прикол. «Ты чего весь женский род позоришь?» – лился из трубки его левитановский басок на весь Сербский дворик, где Ленка с Асей в обеденный перерыв раскладывали пасьянс из конспектов на скатерти, – «Не знаешь, как пеленгаса готовить?» – базар за пеленгаса начался в вацапе, но Шмель не хотел ждать, пока Ленка допьет три обязательных чашки кофе, выпустит при Асе новорожденный выводок своих тараканов, доделает универскую барщину и отчалит. Шмель вообще никогда не ждал – человек такого склада, что если трамвай «вотпрямщас» не придет, отправится пешком по рельсам – и не факт, что в ту сторону, куда собирался. А Ленка ждала: по-детски, по-бабьи, и ненавидела себя за это.
Утро, двойной черный, выходи в чат? «Мне лениво, я танцую». Что, в буквальном смысле танцуешь? Представить танцующего Шмеля у нее не хватало воображения: все его движения, казалось, преследовали практическую цель. «Музыка первого, ну и уборку затеял от балды». Дэнс, дэнс, дэнс, привет Мураками – пока звучит музыка, продолжай танцевать. До постели они со Шмелем до сих пор не дотанцевались – это слегка будоражило и придавало бы ситуации налет романтического флера, вот только Шмель на принца грез не походил от слова совсем: вид его для тех, кто не в теме, был пугающий и дикий. Ленка никогда бы не подошла сама к кому-то вроде него. И когда худой мрачный парень в зипуне с обтрепанными рукавами и надвинутой до бровей шапке попросил, извиняясь, у нее огня на остановке, она чуть по-овечьи не шарахнулась в сторону. «Уголек», – подумала она, оправившись от первого испуга и ловя боковым взглядом трех перетаптывающихся дам: не будет же он нападать при свидетелях, право слово. Шмель и правда был черный, как уголь – темный волос, сверкающие глаза из-под черных бровей, только кожа белая. Цыган, подумала Ленка. Позже стало ясно, что Шмель не из тех, кто благоухает дорогим парфюмом или хотя бы кондиционером: он плевать хотел на все дресс-коды и не менял один и тот же полосатый свитер неделями. Пахло от него дымом и лесом, и от этого запаха у Ленки холодело в груди – звонко и нежно.
