В музыке он был всеяден, но хранил верность мастодонтам – Зоопарку, Пикнику. Он как будто жил не первую, а двадцать шестую жизнь, на каждый из своих двадцати шести годов по жизни: повидавший разное и не ждущий от мироздания ни плюшек, ни подножек. Фильмы с ним было смотреть невозможно: любую концовку он угадывал на первых минутах, и Ленка досадливо вздыхала, когда его в очередной раз не удавалось удивить. Доброта его пряталась под внешней сдержанностью, даже суровостью, утонченность и вкус – под недостатком гуманитарного образования. Он, как Шерлок Холмс, мог прекрасно разбираться в глубоких вещах и не знать тех, что на поверхности. Он давал Ленке почувствовать себя экспертом, когда она растолковывала ему какую-нибудь ерунду вроде слова "пубертат" и, казалось, нарочно несколько раз произносил "пуберат", вызывая у нее неконтролируемые приступы хохота: ну как же, как ты не можешь запомнить?! В то же время, она знала точно, что в других, куда более важных жизненных вещах, он даст ей сто очков вперед.
Словом, Шмель был интересным человеком и, что для Ленки было особенно значимо, многое умел делать руками. Даром, что работал большей частью по стройке, Шмель был аккуратен, и его руки были ухоженными, развитыми, как у художника. На них приятно было смотреть, к ним было приятно прикасаться. То, что он и впрямь хорошо рисует, выяснилось случайно: как-то раз Ленка при нем потела над конспектом, а он, отложив в сторону мобильник, взял лист бумаги и принялся рисовать. Ленка посмотрела и ахнула: за какие-нибудь пятнадцать минут Шмель простым карандашом набросал развернутую батальную сцену: войско шло на войско, скрестив пики – головы к головам, щиты к щитам, авангард, фланги, резерв – все как надо, а кажется, чепуха, ничего сложного, кружочки да черточки. Ракурс он взял сверху и немного сбоку, но главное – поразительная четкость изображения и точность в деталях, как на профессиональной книжной иллюстрации. Потом она уже сама просила его изобразить что-нибудь, и он не отказывал: мог за минуту вытащить из небытия на салфетку или тетрадный лист смешного пузатого дракончика, или лошадь, или цветущую ветку сакуры на фоне пагоды. Все нарисованное им было живое, легкое и доброе, как сам Шмель.
Даже почерк у него был легкий, летящий, тяготеющий к диагоналям и косым чертам в дробях. Готовил он не в пример лучше Ленки, а на кулинарные эксперименты, которыми она пыталась его если не удивить, то растрогать, добродушно-скептически хмыкал. Один раз, на первых порах знакомства, она заранее к его приходу напекла творожного печенья с корицей и выложила в вазочку с горкой, а Шмель выпил кофе и даже не притронулся. Так и выхлебал вхолостую перед полной вазочкой, от которой по всей квартире плыл шлейф соблазнительных ароматов. А она постеснялась напрямую предложить. Позже поняла: гордый нрав Шмеля не позволял ему есть в гостях, даже там, где его ждут и любят. Он и подарки не любил – особенно на день рождения, когда не мог ничего подарить в ответ. Ничего не отдал – значит, ничего не взял. Это было его кредо.
А еще с ним всегда было как на лыжах с горки. Ленку махом выбрасывало в другое измерение, где не существовало общепринятых ориентиров – рутины, дедлайнов, набивших оскомину сетевых новостей. И даже бытовуха начинала играть другими красками, когда он делал что-то по хозяйству, например, принимался готовить или как-то раз помогал ей с ремонтом в комнате. Шмель на удивление легко вписывался в любое дело, если ему было интересно – в противовес, «неинтересно» от него звучало приговором и не подлежало обжалованию.
Когда Ленка вспоминала о нем, у нее перехватывало дыхание, но лицо она запомнить не могла как ни старалась: Шмель не оставлял следов и ненадолго отпечатывался в памяти, только если они виделись несколько дней подряд. Может, поэтому он игнорил соцсети, хотя был у него какой-то древний «мертвый» журнал с короткими заметками, весь вычитанный Ленкой на заре знакомства. Был еще заброшенный аккаунт в фейсбуке, не обновлявшийся последние года два. Шмель терпеть не мог англицизмы: он называл чизкейк «модернизированная ватрушка» и презрительно фыркал при виде вывески какого-нибудь Кофе Хауза: «Какой, растудыть в качель, Кофе Хауз, почему не назвать по-человечески: Кофейный Дом?»
