Мы начали наше путешествие с Эйлата, потом побывали на Мёртвом море, потом - Иерусалим со всеми достопримечательностями, - одним словом, мы по-настоящему увидели Израиль, никуда не торопились. В Эйлате мы были три дня, на Мёртвом море - два. Мы располагали достаточным временем, чтобы ознакомиться со страной, побывать в музеях. Гиды у нас были просто замечательные: умные, образованные, знающие. Они проехали с нами с юга на север, потом мы вернулись в Тель-Авив и оттуда уже полетели домой, в Москву. Эта наша первая поездка в Израиль оставила неизгладимое впечатление. Мы оба пребывали в восторге от Израиля.
К тому времени мы с Борисом уже выезжали за границу, кое-где побывали и каждый раз, когда проходило несколько дней, я ловила себя на мысли, что меня уже тянет домой. Израиль стал первым местом, откуда уезжать мне не хотелось. Я сразу почувствовала, что здесь мой дом. Это было удивительное чувство.
Конечно, эта поездка состоялась благодаря Лёне. Его интерес к истории еврейского народа и к истории Израиля давний и прочный, а когда Лёню избрали президентом Российского Еврейского конгресса, он стал особенно глубоко изучать этот вопрос, который по-настоящему волновал его ещё со студенческих лет. Мы с Борисом шутили, что Лёня гораздо больше еврей, чем мы. Мне кажется, что эта любовь и этот интерес к своим еврейским корням, к иудаизму у Лёни от деда, от моего папы.
Папа, вообще, проявлял большой интерес к Израилю с самого момента образования государства. Я знаю, что любая новость, связанная с Израилем, была для него важной.
Папа собрал большую библиотеку еврейских писателей, точнее, русских еврейских писателей. Он очень дорожил этой библиотекой и трепетно к ней относился. И когда папы не стало, эта библиотека перешла к нам, а незадолго до нашего отъезда в Израиль мы эту библиотеку передали в Еврейский культурный центр в Москве. Кстати, Лёня принимал активное участие в создании этого Еврейского культурного центра.
И ещё я помню, что папа интересовался именно современным Израилем, киббуцным движением. Он иногда делился с нами новостями, рассказывал о том, что ему самому казалось интересным, но я должна отметить, что всё это было вскользь, мимоходом, очень коротко. Эти его рассказы не были предметными, обстоятельными. И я не помню, чтобы своими знаниями об Израиле он делился с коллегами, с друзьями и очень близкими знакомыми. Такого я не помню. И, конечно же, понятно почему. Он беспокоился, в первую очередь, о нас, о своих друзьях и коллегах, а не о себе. Не так давно я вдруг поняла, что в душе папа был, конечно, диссидентом. Несмотря на то, что он был офицером Советской армии. Умный и талантливый человек, он, несомненно, всё видел. Видел царящую несправедливость, видел ложь и обман. И, конечно же, он всё понимал. Признаюсь, что тогда, в ту пору, я слова «диссидент» просто не знала.
