Ровно в девять часов открылась дверь в зал, назвали наши фамилии, и мы переступили порог. И вдруг прямо перед собой, на расстоянии четырех-пяти метров я увидел на скамье подсудимых всех девятерых истфаковцев. Зал оказался до неожиданности маленьким и тесным. Его, кроме подсудимых, еле хватило на состав суда из трех человек и секретаря, государственного обвинителя, нескольких адвокатов и нас, троих приглашенных. Я еще раз взглянул на подсудимых. Они ничуть не изменились, будто бы и не было нескольких месяцев в камерах внутренней тюрьмы на Лубянке. Взглянул и даже кивком поприветствовал их, а Краснопевцев, заметив это, кивнул мне в ответ и даже улыбнулся. От этого еще более гнетущим стал вид двух автоматчиков, стоящих справа и слева от ребят, и двух других, стоявших спиной к залу. Очень нелепым показалось мне их присутствие здесь. Показалось просто невозможным соотнести выражение лиц подсудимых не столько с тяжестью обвинений, сколько с суровым видом вооруженной воинской охраны. У входа в зал стоял еще один часовой. Нас предупредили, что общение с обвиняемыми строго запрещено, разрешив только присутствовать на судебном процессе. По команде «Встать, суд идет!» из боковой двери вышли трое судей. Затем все сели, и началось слушание обвинительного заключения. Судья долго читал его равнодушным, невыразительным голосом. Обвинение воспринималось плохо и было не всегда понятно в своих определениях и терминологии. Ясной была, однако, квалификация содеянного как преступления по статьям 58–10 и 11, означающих открытое выступление против Советского государства и народа, выраженное в антисоветской пропаганде (пункт 10), усугубленное попыткой создать антисоветскую политическую организацию и перейти к конкретной политической агитации. Перед этим председатель суда представил состав участников заседания. Я, конечно, не запомнил их имена и звания. Никто их них не был отмечен внешними знаками отличия. Это сейчас судьи в мантиях демонстрируют строгую справедливость и мудрость, а прокуроры носят погоны. Тогда же все выглядели однообразно, как простые граждане, только с угрюмыми лицами. Никак не могу вспомнить фамилию прокурора. Помню только, что она была русской и не очень благозвучной. Наконец начался допрос подсудимых. Нам было запрещено делать записи допроса, и я, не предполагая, что по прошествии многих лет мне придется вспоминать этот судебный процесс, не оставил никаких записей, кроме коротких заметок в блокноте вопросов, задаваемых судом, прокурором и адвокатами, и ответов подсудимых, чтобы потом пересказать на факультете. Блокнот этот у меня не сохранился, и я могу рассказать лишь о том, что сохранила моя память. Все, происшедшее тогда, произвело на меня очень тяжелое впечатление. Преступниками и врагами народа были названы люди, которые не только никогда не давали к этому повода, но и всегда являли пример своей активной идейно-политической и теоретической устойчивостью. Они успели зарекомендовать себя пропагандистами и агитаторами во многих молодежных патриотических и политических кампаниях. Ни условия их семейной жизни, ни их материальное положение, ни отношение к ним в нашем университетском сообществе – ничто никак не понуждало их к каким-либо серьезным действиям, кроме, конечно, общих размышлений по поводу состоявшегося разоблачения культа личности И. В. Сталина. Но они возникали и не могли не возникнуть у всех советских граждан, вызывая различное понимание и оценку, что отнюдь не у всех вызвали недоверие к советскому строю, к советскому правительству и народу, к Коммунистической партии. Известные разочарования и раздражение возникали оттого, что многое, о чем знали не только наши руководители – соратники Сталина, но что замечали рядовые коммунисты и беспартийные, не стало своевременно предметом обсуждения и осуждения, а оказалось возможным только после смерти человека, представлявшегося теперь в мрачном образе диктатора и виновника всех пережитых нашим народом бедствий и несправедливостей. Большинство нашего общества, нашего народа, как мне казалось, верили, что мы переживем и это неприятное событие в нашей истории, покаемся во всех наших грехах и с еще большими успехами продолжим наше общее дело.
