А в промежутках между этими собраниями я наносил визиты в комитет комсомола МГУ, в Ленинский РК ВЛКСМ и, наконец, в Московский городской комитет ВЛКСМ лично его первому секретарю Сереже Павлову (Сергеем Павловичем он тогда еще не звался).
Я познакомился с Сережей Павловым еще в бытность его первым секретарем Коминтерновского райкома комсомола в гостях на дне рождения моей сокурсницы Вали Соколовой, работавшей тогда вместе с ним в должности инструктора. Сережа, тогда недавний еще студент Института физкультуры имени И. В. Сталина, выглядел совсем юным человеком, почти мальчиком и вызывал симпатии и внешне, и простой дружеской манерой общения с товарищами. Он выглядел «своим парнем», заводилой. Но прошло совсем немного времени с той встречи, и я нашел его уже совсем другим.
Помню, когда я вошел в дворик красивого особняка дореволюционной постройки в Колпачном переулке, принадлежавшем некогда московскому богачу, где находился Московский обком и горком ВЛКСМ, прямо передо мной к подъезду на своем персональном автомобиле подъехал его первый секретарь. Это была «руководящая» «Чайка». Выйдя из нее, он оказался ко мне спиной и, нагнувшись, вынул из салона какой-то упакованный предмет. В таком ракурсе комсомольский секретарь уже не казался мне Сережей. Он был уже Сергеем Павловичем. На меня, конечно, он внимания не обратил. В своем кабинете он и вовсе выглядел солидным во всех отношениях руководителем. За своим столом он сидел монументально, как вождь, а перед ним, друг против друга, за длинным столом сидели двое его заместителей – Борис Стукалин и Юрий Верченко. Первого я увидел впервые, а второго очень хорошо знал лично как бывшего студента исторического факультета, окончившего учебу в университете на два года раньше меня.
Я сел, как положено, в торце стола напротив секретаря. Сергей Павлович представил меня, заглядывая в бумажку, на которой были написаны мои имя, фамилия и комсомольская должность. Юра Верченко приветливо улыбнулся мне и сказал, что «с Костей» он давно уже знаком. Сергей Павлович, конечно, моего знакомства с ним год назад на дне рождения Вали Соколовой не запомнил. А, между прочим, этот мой визит в горком был устроен по ее инициативе и моей просьбе.
Наша беседа началась с короткой информации о происшествии на историческом факультете МГУ и о том, что он посчитал необходимым выслушать мою информацию об обстановке в комсомольской организации. Предварительно он заметил, что горкому будет необходимо принять свое решение. Я рассказал то немногое, что знал, об аресте и обвинениях наших истфаковцев, назвал их имена. При упоминании Левы Краснопевцева секретари оживились, особенно Юра Верченко. Он был его сокурсником и учился с ним в одной группе. Видимо, имя было знакомо и Сергею Павловичу, так как недавно Краснопевцев проходил утверждение в горкоме и потом в студенческом отделе ЦК ВЛКСМ в качестве руководителя студенческой делегации в Польшу. Но мне показалось, что об изложенном мною секретари не то чтобы ничего не знали, но своего мнения, по крайней мере, еще не имели и серьезности дела не представляли. Подумав, Сергей Павлович сказал, что, может быть, по аналогии с известными в Москве другими случаями срывов в идейно-воспитательной работе с молодежью им придется принимать решение о роспуске комсомольской организации нашего факультета.
Второй и третий секретари молчали, было непонятно, согласны ли они с этим предложением или нет. Тогда я счел необходимым уточнить свою оценку состояния нашей комсомольской организации, идейная и политическая устойчивость коллектива не вызывала никакого сомнения. Я сказал, что антисоветские настроения никакого сочувствия у нас не имеют, и повторил, что ребята еще просто не верят в предъявленные обвинения, в этом им надо будет убедиться самим. Что же касается роспуска комсомольской организации, то я высказал свое отрицательное отношение к этой преждевременной мере, тем более до окончания судебного разбирательства и вынесения приговора. Но если суд и установит вину, квалифицировав ее как антигосударственное деяние, то и тогда эта мера была бы неадекватной по отношению к коллективу. Эта мера подорвала бы и престиж Московского государственного университета. В этом меня поддержали и Борис Стукалин, и Юрий Верченко.
Закончили мы обмен мнениями выводом о том, что окончательное решение по нашим событиям может быть принято лишь после завершения следствия и решения суда. Пока же мы установили, что обстановка требует критической оценки морального и идейно-политического климата в студенческой среде не только на историческом факультете, но и во всех московских вузах, так как наши события уже получили широкий резонанс.
С Юрой Верченко после этой беседы я встречался много раз и до суда, и после него, а с Борисом Стукалиным и Сергеем Павловичем Павловым я никогда больше непосредственных встреч не имел.
