Несмотря на внешнее спокойствие, я был в глубине душе крайне обеспокоен. И потому, как только опустился занавес в Опера-Комик, я, вместо того, чтобы ехать домой, помчался в Оперу. Неодолимая сила толкала меня туда.
Когда я шел вдоль фасада театра, из которого выливалась многочисленная элегантная публика, я услыхал беседу известного журналиста с корреспондентом, стоявшим рядом и настойчиво допытывавшимся об итогах вечера. До меня донеслось: «Это просто уморительно, дорогой мой!» Мягко говоря, взволнованный, я бросился к директорам, чтобы узнать все остальное, и у входа для артистов встретил мадам Краус. Она горячо меня обняла со словами: «Это триумф!» Стоит ли упоминать, что я предпочел мнение этой замечательной певицы. Она совершенно меня утешила.
Я уехал из Парижа в Лион (каким же заядлым путешественником был я тогда!), где давали «Иродиаду» и «Манон». Через три дня после приезда, когда я ужинал в ресторане с двумя добрыми друзьями: Жозефином Сулари, вдохновенным автором «Двух кортежей», и Полем Марьетоном, пламенным фелибром[17], — мне принесли такую телеграмму от Артмана: «Пятое представление «Сида» откладывается по меньшей мере на месяц. Огромное число бронирований отменено. Артисты удручены».
Страшно взволнованный, я рухнул в длительный обморок, сильно встревоживший моих друзей. Ах, дети мои, и кто же может перед смертью сказать, что всегда был счастлив?
Однако три недели спустя «Сид» снова появился на афишах, и я вновь почувствовал себя окруженным вниманием, о чем среди прочего свидетельствовало вот это письмо:
«Дорогой собрат!
Я поздравляю вас с успехом и надеюсь лично аплодировать вам как только это станет возможным. Мой абонемент в ложу возобновится лишь в пятницу 11 декабря. Я прошу вас поспособствовать тому, чтобы «Сида» давали именно в этот день: в пятницу 11 декабря.
Верьте в добрые чувства, что испытывает к вам
Г. д’Орлеан».
Как же я был растроган и горд сим знаком расположения Его высочества герцога д’Омаль! Я всегда с восторгом вспоминаю дни, проведенные в замке Шантильи с коллегами по Институту: Леоном Бонна, Бенжамином Констаном, Эдуардом Детайлем, Жеромом. Каким очаровательно простым было обхождение с нами сиятельного хозяина, какую блестящую образованность и широту познаний проявлял он в беседах. Как привлекателен он был, когда во время встреч в библиотеке Шантильи, мы слушали его, околдованные простодушием, с каким принц рассказывал разные истории, попыхивая трубкой, как часто делал это на бивуаках, в окружении солдат. Только очень знатные особы умеют быть так ослепительно просты!
«Сид» продолжил свое шествие по провинции и за границей. В октябре 1900 года отмечали его сотое представление в Опере, а 21 ноября 1911 года, двадцать шесть лет спустя, я мог читать в газетах следующие строки:
«Вчера вечером состоялось замечательное представление «Сида». Весь зал стоя аплодировал прекрасному творению господина Массне и его исполнителям: мадемуазель Бреваль, господам Францу и Дельмасу, а также звезде балета мадемуазель Замбелли».
Я был особенно счастлив в исполнителях этой оперы. После блистательной Фидес Деврие Химену пели в Париже несравненная Роза Карон, великолепная мадам Адини, трепетная мадемуазель Мерентье и, наконец, Луиза Гранжан, выдающийся преподаватель консерватории.
В воскресенье 1 августа мы с Артманом слушали «Парсифаля» в театре Вагнера в Байрейте. После знакомства с этим единственным в своем роде чудом мы посетили город, центр округа Верхняя Франкония. Некоторые его памятники заслуживают внимания. По моему мнению, стоило осмотреть городскую церковь (Stadtkirche) — готический собор середины пятнадцатого столетия, посвященный Марии Магдалине. Легко догадаться, какое воспоминание влекло меня к этому и в самом деле примечательному зданию.
Затем мы проехали еще несколько городов Германии, посетили разные театры. Артман, у которого были свои замыслы, привез меня в Вецлар. В Вецларе был Вертер: мы осмотрели дом, где Гете написал свой бессмертный роман «Страдания молодого Вертера». Я был знаком с «Вертером», сохранил о его письмах самые нежные воспоминания. Зрелище дома, который Гете прославил, оживив здесь любовь своего героя, глубоко взволновало мою душу.
— Я знаю, что поможет сделать явными прекрасные чувства, что вы испытали, — сказал Артман, когда мы вышли.
С этими словами он достал из кармана книжку в пожелтевшем от времени переплете. Это было не что иное, как французское переложение романа Гете. «Этот перевод великолепен!» — утверждал Артман, вопреки известной поговорке “traduttore traditore”[18], говорящей о том, что переводчик всегда искажает мысль автора.
