И наконец, еще несколько слов, чтобы горячо поздравить тебя и сказать, что твой «Вертер» просто великолепен. Я горжусь тобой, и пускай тебя не смущают выражения восторга бедного архитектора. Карло».
В 1903 году Альбер Карре возродит забытое творение после девяти лет остракизма. Будучи человеком большого таланта, обладая безупречным вкусом и широчайшей эрудицией, он не просто представил оперу на публике, но сделал из нее настоящее откровение. С того времени ее исполняли многие известные артисты. Мадемуазель Марье Делиль стала первой Шарлоттой в новой постановке и талантливо создала чудесный, очень личный образ. Потом были мадемуазель Ламар, Сесброн, Винс, Раво, мадам де Нуовина, Викс, Брогли и другие, чьи имена я назову позже.
Благодаря постановке Альбера Карре, «Вертер» заполучил в исполнители главной роли Леона Бейля, позже блистательно проникновенные образы в этой опере создали Эдмон Клеман и Салиньяк.
Я вернусь теперь к событиям после несчастья в Опера-Комик. Комическая опера переехала на площадь Шатле, в старое здание, носившее название «Театра наций», а впоследствии превратившееся в «Театр Сары Бернар». Его директором назначили господина Параве. Я познакомился с ним, когда он талантливо руководил Большим театром в Нанте. Артман предложил ему две оперы: «Короля города Ис» Эдуара Лало и моего невостребованного «Вертера». Я же был так обескуражен, что предпочел дождаться лучших времен для выхода своего творения в свет. О его рождении и предназначении я рассказал вам раньше.
Однажды меня очень любезно пригласили на ужин в одну американскую семью. Когда я отклонил его, ссылаясь, как обычно, на нехватку времени, ибо я мало был склонен к подобного рода развлечениям, его повторили так деликатно, что я более не настаивал на своем отказе. Мне показалось, что мой удрученный дух найдет здесь лекарство от отчаяния. Но знает ли его кто-нибудь?
За столом меня посадили рядом с одной дамой, весьма талантливым композитором. С другой стороны от моей соседки сидел французский дипломат, проявлявший дружелюбия более, чем следовало, с моей точки зрения. “Est mous in rebus”[23], и наш дипломат мог вспомнить, впридачу к этой древней сентенции, совет мастера его дела знаменитого Талейрана: «Без лишнего усердия!»
Я не помышлял рассказывать о разговорах, коими обменивалось это милейшее общество, как не думал бы повествовать, из чего состояла трапеза. Все, что я могу вспомнить, что они напоминали салат, неизменно один и тот же, состоящий из приводящей в замешательство мешанины языков: английского классического и американского, немецкого, французского… Ну почему во Франции не принято знать другие языки? В результате мне пришлось заняться своими французскими соседями. Этому обстоятельству я оказался обязан тем, что услышал сию изысканную беседу между дамой-композитором и господином дипломатом:
Дипломат: Итак, вы неизменно посвящаете себя музам, как новый Орфей?
Дама: Что же лучше музыки может утешить страдающую душу?
Дипломат (вкрадчиво): Не думаете ли вы, что любовь гораздо лучше звуков способна облегчить сердечные горести?
Дама: Вчера я совершенно утешилась, когда написала музыку к «Разбитой вазе».
Дипломат (поэтично): Вероятно, ноктюрн…
Послышались приглушенные смешки и разговор сменил русло. Ужин подошел к концу, и все направились в салон, дабы немного помузицировать. Я уже хотел ловко скрыться, когда вошли две дамы в черном, одна молодая, другая постарше. Хозяин дома поспешил их приветствовать и тут же представил меня. Та из женщин, что была помоложе, отличалась невероятной привлекательностью. Вторая, ее мать, — Гораций, «Сатиры», II, 1 тоже была красива той американской красотой, какую часто посылает нам республика под звездным флагом.
«Дорогой маэстро, — произнесла молодая женщина с легким акцентом, — меня просили прийти в этот дружеский дом, чтобы я имела честь вас увидеть, а вы — послушать мой голос. Я американка, дочь верховного судьи, отца потеряла. Он оставил мне, сестрам и матушке приличное состояние, но я хотела бы поступить в театр (она выразилась именно так). Если у меня получится, и кто-то станет осуждать меня за это, я отвечу, что успех все извиняет».
Без лишних предисловий, я внял ее просьбе и немедленно сел к фортепиано. «Простите, что не исполняю вашу музыку, — добавила она. — В вашем присутствии это было бы дерзостью, и я не осмелилась». Едва она произнесла эти несколько слов, как ее голос неожиданно взмыл, околдовывая и покоряя арией Царицы ночи из «Волшебной флейты». Какой чудесный голос! Она преодолевала три октавы, от соль первой октавы до соль третьей, как полным голосом, так и пианиссимо. Я был восхищен, поражен, покорен! Когда появляются такие голоса, большое счастье для любого театра их заполучить. Они принадлежат целому миру. Должен сказать, что наряду с редкими голосовыми данными, я разглядел в будущей артистке ум, внутренний огонь, индивидуальность, ярко светившуюся в чарующем взгляде. А эти качества в театре первостепенны.
