— Безусловно. Но, я подумал, что, если вы согласитесь написать оперу для моего театра, то я предоставлю ее в ваше распоряжение, подходит это вам?
На том разговор и закончился, с обеих сторон последовали лишь туманные обещания.
Покуда мы обменивались репликами, я приметил, что блистательный маркиз де Ла Валет заинтересовался некой серой украшенной розами шляпкой, что прогуливалась туда и обратно по фойе. Затем я увидел, как эта шляпка направляется в мою сторону.
— Дебютант уже не узнает дебютантку?
— Хейльбронн! — воскликнул я.
— Она самая.
Появление Хейльбронн напомнило мне о посвящении, которым я отметил первое свое произведение, в котором она также впервые появилась на сцене.
— Вы еще поете?
— Нет. Я достаточно богата. Но, признаюсь вам, мне недостает театра. Я часто сюда прихожу. Ах, если бы найти хорошую роль!
— У меня она есть — Манон.
— Манон Леско?
— Нет. Манон. Этим все сказано.
— Могу ли я ее услышать?
— Когда пожелаете.
— Сегодня вечером?
— Невозможно! Уже почти полночь!
— Как это? Я не могу ждать до завтра! Я чувствую, что в этом что-то есть. Ступайте за партитурой. Я буду у себя (артистка жила тогда на Елисейских полях), открою пианино и зажгу люстру.
Что называется, сказано — сделано.
Я возвратился домой за партитурой. Уже пробило половину пятого, когда я допел последние такты смерти Манон. Хейльбронн была растрогана до слез. Сквозь рыдания я расслышал вздох: «Это моя жизнь… это же моя жизнь!»
И на этот раз, как обычно, мне понадобилось время, чтобы выбрать артистку, которая воплотит мой замысел. На следующий день Карвальо подписал ангажемент. В следующем году, после более чем восьмидесяти представлений, мне сообщили о смерти Мари Хейльбронн.
Ах, кому под силу поведать артистам, как преданы мы их памяти, как мы привязываемся к ним, какой грустью наполняет нас день, когда мы расстаемся навеки! Я предпочел остановить представления, чтобы не видеть в этой роли другую исполнительницу.
Вскоре после этого Опера-Комик погибла в пламени. «Манон» не давали в течение десяти лет. Своим возобновлением она обязана неповторимой, единственной в своем роде Сибилле Сандерсон, спевшей ее снова в Опера-Комик. Она пела и на двухсотом представлении.
А слава «Манон» дожила и до пятисотого. В тот вечер ее пела мадам Маргарита Карре. Через несколько месяцев этой пленительной артистке устроили овацию на 740-м представлении. Да будет мне позволено перечислить здесь прекрасных певиц, также исполнявших эту роль. Назову Мэри Гарден, Джеральдину Фаррар, Лину Кавальери, мадам Брежан-Сильвер, мадемуазель Куртене, Женевьеву Викс, мадам Эдвина и Нико-Вошле, а сколько их было еще! И да простят они мне, что мое благодарное перо не воскресило их имена.
Через две недели после премьеры «Манон» итальянская опера (сезон Мореля) приехала, как я уже говорил, с постановкой «Иродиады», где играли великолепные артисты: Фидес Деврье, Ян де Решке, Виктор Морель, Эдвард де Решке.
Когда я теперь, в 1911 году, пишу эти строки, «Иродиада» продолжает свою сценическую жизнь в театре де Ла Гете (под руководством братьев Изоля), где в 1903 году ее поставили с участием знаменитой Эммы Кальве. На следующий день после премьеры «Иродиады» в Париже я получил следующее письмо от прославленного маэстро Шарля Гуно:
«Воскресенье, 3 февраля 1884.
Дорогой друг,
Слух об успехе вашей «Иродиады» долетел до меня. Однако мне недостает самого произведения. И я восполню эту недостачу как только смогу, вероятно, в эту субботу.
Еще раз поздравляю вас,
Неизменно ваш Ш. Гуно».
Между тем «Мария Магдалина» продолжала шествие по сценам зарубежных фестивалей. Не без гордости вспоминаю я о письме, которое написал мне Бизе за несколько лет до этого: «Никогда еще наша школа не рождала ничего подобного! Ты, шельмец, бросил меня в дрожь! Ты необыкновенный музыкант! Моя жена только что заперла «Марию Магдалину» в шкатулке. Красноречивая деталь, не правда ли? Черт побери! Как же ты умеешь взволновать!
Засим уверяю тебя, дорогой, что никто не испытывает более искреннего восхищения и более нежной к тебе привязанности, чем твой Бизе».
Думаю, дети мои, вы будете благодарны мне за то, что я оставляю вам это свидетельство душевной чуткости прекрасного товарища, преданного друга, каким был и остался бы для меня Жорж Бизе, если бы слепая судьба не похитила его в самом расцвете славы и таланта. Он ушел от нас на заре жизни, когда мог ожидать многого от искусства, в которое вложил столько любви.
По обыкновению своему, я не стал ждать, повезет «Манон» или нет, и начал теребить своего издателя Артмана, будоражить его ум в поисках нового сюжета. Едва я закончил сетования, выслушанные молча, с чуть приметной улыбкой, как он ушел в кабинет и вернулся с рукописью на желтоватой бумаге, хорошо известной копировщикам под названием плюр, содержавшей пять тетрадей. Это был «Сид», пятиактная опера Луи Галле и Эдуарда Блатта. Передавая мне рукопись, Артман заметил: «Я вас знаю. И предвижу успех!» На это мне нечего было ответить.
