Вспоминаю я и об одном предупредительном директоре, который, узнав, что накануне премьеры я лишился тенора, предложил мне своего со следующим замечанием: «Роль ему знакома, но должен вам сказать, что третье действие он полностью проваливает». С тем же театром связано воспоминание о басе с необычной амбицией, еще более необычно высказанной. «Мой голос способен звучать так низко, — утверждал он, — что для него уже нет ноты на фортепиано». Впрочем, все они были доблестными и находчивыми актерами, они оказывали услуги мне и обеспечивали себе годы успеха.
Но я замечаю, дети мои, что ушел в сторону от повествования о минувшем. Мне следовало бы рассказывать вам о произведении, репетиции которого должны были вот-вот начаться в Монте-Карло, то есть, о «Терезе».
Мой добрый друг Жорж Кэн, блестящий и красноречивый историограф старого Парижа, однажды, летом 1905 года, собрал нас вместе: прелестную мадам Жорж Кэн, мадемуазель Люси Арбел из Оперы и еще несколько человек, — дабы посетить место на улице Вожирар, которое некогда звалось кармелитским монастырем. Проходя по кельям старинной обители, глядя на колодцы, куда толпы кровавых септембризадоров[29] сбрасывали тела священников, мы дошли до садов, печально знаменитых той ужасающей бойней, когда, остановившись на самом солнцепеке и повествуя о мрачных событиях, Жорж Кэн указал нам на белый силуэт, словно плывущий в отдалении. «Это душа Люсиль Демулен», — сказал он. Бедная Люсиль Демулен, сколько мужества пришлось ей проявить, когда она сопровождала мужа на эшафот, куда и сама не замедлила за ним последовать!
Однако фигура не была ни тенью, ни видением. Это Люси Арбел, охваченная порывом сострадания, отошла в сторону, чтобы скрыть слезы.
Тереза уже пробуждалась!
Через несколько дней после этого я обедал в посольстве Италии. За десертом любезнейшая графиня Торниелли с присущими ей тонкостью, изяществом и красноречием поведала нам историю особняка на улице Гренель, где располагалось посольство.
В 1793 году особняк этот принадлежал семейству Галлифе. Одни из представителей это славного дома подверглись гильотинированию, другим удалось бежать за границу. Дом хотели продать как национальное имущество. Неожиданно воспротивился старый слуга, обладавший твердым и решительным характером. «Народ — это я, — заявил он. — И вы не можете отнять у народа то, что ему принадлежит. Здесь я дома!»
Когда в 1798 году один из Галлифе, оставшийся в живых благодаря эмиграции, вернулся в Париж, первой его мыслью было навестить фамильное жилище. Каково же было его удивление, когда там его встретил старый слуга, чьи резкие и твердые слова уберегли дом от конфискации. «Месье, — сказал он, бросившись к ногам хозяина, — я сохранил ваше достояние и теперь возвращаю его вам!»
Поэма о Терезе заявила о себе! Это открытие стало ее предвестником.
Я могу точно сказать, что первая музыкальная идея этого произведения появилась у меня в ноябре того же года в Брюсселе, в Камбрийском лесу. Был чудесный осенний полдень, озаренный бледным светом солнца. Казалось, будто деревья медленно теряют жизненные силы. Исчезла пышная, веселая зелень, прежде покрывавшая их кроны. Время от времени порыв ветра сбрасывал наземь коричневые, рыжие, желтые листья, окрашенные золотистым отсветом, принимающие разнообразные его оттенки — что за ирония природы!
Ничто не напоминало чахлую, тощую поросль нашего Булонского леса. Раскидистые ветви этих красавцев навевали мысли о тех великолепных деревьях, что растут в Виндзоре или Ричмонде. Я шагал по палой листве, ворошил ее ногой. Мне нравился ее шорох, он так соответствовал моим мыслям! Еще более заставило меня погрузиться в сюжет то, что среди окружавших меня людей находилась будущая героиня «Терезы».
Я жадно разыскивал все, что имело отношение к страшным временам Террора, отпечатки, которые могли бы поведать мне запутанную и зловещую историю эпохи, дабы с наибольшей достоверностью написать второе действие, любимое и близкое более других.
Я возвратился в Париж и в своей квартире на улице Вожирар всю зиму и весну напролет писал музыку к «Терезе» (закончил я ее летом, у моря).
Припоминаю, как однажды утром я пребывал в сильном возбуждении, работая над сценой, настоятельно требовавшей содействия моего соавтора Жюля Кларети. Я решил немедля написать министру почты, телефона и телеграфа, чтобы просить его о невозможном: сегодня, до четырех часов предоставить в мое распоряжение телефон. Разумеется, составлено было это письмо в духе почтительной просьбы.
Мог ли я надеяться? Но когда я вернулся домой после отлучки, то обнаружил на камине новехонький телефонный аппарат.
Министр Беран, прекрасно образованный человек, сразу откликнулся на мое внезапное желание и послал ко мне бригаду из двадцати работников, имевших при себе все, что необходимо для установки. О дражайший и любезнейший министр! Я еще более люблю его за слова, сказанные после: «Я был счастлив оказать эту услугу вам, тому, чьи творения столь часто доставляли мне удовольствие в театре!»
