Да,
Алло!.. Алло!.. Первые мои попытки были, безусловно, весьма неловкими, но все же я научился поддерживать связь. Вдобавок я узнал приятную вещь: моего номера не было в «Ежегоднике», так что звонить мне никто не мог, я обладал единоличным правом использования чудесного аппарата!
Я немедленно связался с Кларети. Звонок с улицы Вожирар сильно его удивил. Я обсудил с ним мысли по поводу трудного места, которое стало причиной установки телефона.
Речь шла о последней сцене. Я сказал: «Надо зарезать Терезу, и все закончится». И услышал незнакомый голос, испускавший дикие крики (наша линия, к несчастью, была доступна и другим абонентам). Мужчина кричал: «Если бы я знал, кто вы такой, негодяй, я бы сдал вас в полицию! Это похоже на преступление! О ком вы говорите?»
Голос Кларети: «Если зарезать, она воссоединится с мужем в повозке. Яд будет лучше».
Голос незнакомого господина: «Это уж слишком! Теперь эти злодеи хотят ее отравить! Я зову надзирателя! Требую расследования!»
В трубке раздался страшный треск, и наконец воцарилась тишина. И это было хорошо. Имея на своей линии еще одного абонента, мы с Кларети рисковали провести не лучшую четверть часа в своей жизни! Меня до сих пор бросает в дрожь!
С тех пор мы часто работали с Кларети по телефону, каждый на своем конце линии, и эта Ариаднина ниточка привела меня однажды к Персефоне… то есть, к Терезе, к возможностям голоса которой я примеривался то так то сяк, и желал слышать ее мнение прежде чем писать.
В один прекрасный весенний день я отправился прогуляться в парк Багатель, взглянуть на заброшенный павильон, построенный графом д’Артуа при Людовике XVI. В моей памяти сохранился небольшой замок, который торжествующая Революция оставила в распоряжение компании, организующей загородные праздники, после того как его конфисковали у прежнего владельца. После возвращения собственности во время Реставрации граф Артуа назвал его «Бабиоль» (Игрушка). Багатель и Бабиоль — это один и тот же павильон, и в нем почти до наших дней проживал Ричард Уоллес — миллионер, знаменитый коллекционер и филантроп. Позднее у меня возникло настойчивое желание, чтобы декорации первого действия в точности воспроизводили его. К тому же известно, каким образом он было связан с падением маркизов Эртфордов.
Я уже закончил партитуру, и Рауль Гансбург, чье намерение получить это произведение для театра Монте-Карло было нам с мадам Массне уже известно, сообщил, что Его светлость принц Монако почтит своим присутствием наше скромное жилище и придет обедать вместе со своим управляющим, графом де Ла Мотт д’Алоньи. Мы тут же пригласили моего дорогого соавтора с мадам Кларети и нашего друга и издателя Анри Эжеля с супругой.
Принц Монако запросто уселся рядом с пианино, которое я распорядился привезти по такому случаю, и слушал отрывки из «Терезы». От нас он узнал следующую подробность. Когда мы в первый раз читали оперу с исполнительницей главной роли Люси Арбел, истинной артисткой, она остановила меня, когда я собирался спеть последнюю сцену, ту, где Тереза кричит в ужасе, увидев, как ее мужа Анри Тореля везут на эшафот, и восклицает изо всех сил: «Да здравствует король!» — дабы разделить смертную участь с мужем. Именно в этот момент, как я упомянул, наша исполнительница прервала меня и взволнованно сказала: «Я никогда не смогу спеть эту сцену до конца. Так как, если бы я увидела мужа, того, кто дал мне свое имя, кто спас Армана де Клерваля, я, наверное, потеряла бы дар речи. Очень прошу вас, пускай в конце пьесы будет декламация!»
Только великие артисты умеют так слушать свою душу. Примером тому может служить мадам Фидес-Деврье, уговаривавшая меня изменить арию Химены «О, плачьте, глаза мои!» Ей казалось, что она думает только об умершем отце и совсем забыла верного своего Родриго.
Не менее искренний порыв владел Талазаком, исполнителем роли де Грие, когда он пожелал добавить «ты» перед «вы» в сцене, где он видит Манон в семинарии Сен-Сюльпис. Это «ты» — не есть ли вскрик давно влюбленного, перед которым стоит предмет его страсти?
Первые репетиции «Терезы» прошли в чудесной квартирке, украшенной старинными картинами и другими произведениями искусства, которые Рауль Гансбург собрал у себя на улице Риволи. Был первый день нового года, мы отмечали праздник в салоне за работой с восьми часов утра и до полуночи.
На улице было ужасно холодно, но жаркий огонь в камине позволял нам забывать о морозе. И атмосфера была столь теплой, что мы даже выпили шампанского за то, чтобы сбылись наши общие надежды.
Это были очень волнующие репетиции, объединившие трех замечательных артистов: Люси Арбел, Эдмона Клемана и Дюфрана.
