А до того времени сей мятущийся при жизни дух сможет созерцать здесь спокойствие морской глади, золотые потоки солнечных лучей будут омывать беднягу, а на раны его сердца прольется бальзам благоуханий жасмина и лилий.
Да, это была его земля обетованная, где с таким воодушевлением аплодировали «Осуждению Фауста», оживив перед тем его героев, воплотив их на сцене в замечательных костюмах и роскошных декорациях, которые принц Монако пожелал сам сделать для этой постановки и претворил этот замысел в жизнь, вопреки нападкам недоброжелателей.
И сколь же достойно вознагражден ныне Его светлость, видя, как Италия и Германия, две родины музыки и поэзии, последовали в этом за ним и обязаны были триумфальным успехом его идеям.
Поблагодарим же теперь этого великодушного принца, коему Берлиоз обязан таким благодеянием, воздадим должное человеку науки, покровительствующему в то же время искусствам. В этом райском краю, теплом и живописном, в саду Гесперид, который не стережет ни один завистливый дракон, в его прозрачном и чистом воздухе он поистине предстает нам королем-Солнцем.
Четверг, 15 сентября 1915
Речь Массне, президента Французского института.
Дорогие господа и коллеги!
Институт постигла страшная утрата! Он потерял одного из самых знаменитых своих членов. И снова безжалостная смерть нашла себе жертву в Академии изящных искусств!
Фремье, великого нашего Фремье больше нет! Наша скорбь по нем так глубока, что не находит себе утешения.
Слава Эммануэля Фремье, уроженца Парижа, который он так любил и который, в свой черед, гордился им, перешагнула границы его родины, чтобы озарить чистым своим светом весь мир.
Его творения, столь же многочисленные, сколь замечательно разнообразные, несут на себе отпечаток его таланта. Они оставили сияющий след во французской скульптуре.
У него, далекого от амбиций, всегда, когда было нужно, находилась улыбка, показывавшая, как умеет он понимать и ценить творческую мысль. Он обладал врожденным даром пропорции и меры.
Эммануэль Фремье неизменно оставался собой!
Мощный, с собственным неповторимым лицом талант Фремье был еще и наблюдательным. Его подвижный, изобретательный ум умел выбирать сюжеты, и воплощал он их очень сдержанно, с изысканным лукавством. И с этой умеренностью он далеко продвинулся, ибо взращивал ее в себе более, чем все его современники-скульпторы.
Он блестяще показал себя в мифологическом жанре, ибо полагался на археологию, дотошно добиваясь правдивости, исторической точности. После галльского и римского всадников, конной статуи Людовика Орлеанского, произведения несравненной красоты, после «Кентавра Терея», уносящего на руках ребенка, и «Фавна, дразнящего медвежонка», уже создав «Человека каменного века», он явил нам подлинно трагический сюжет: гориллу, которая похищает женщину.
Фремье находился тогда в полном расцвете таланта. Медаль Всемирной выставки 1888 года должна была доказать то всеобщее восхищение, коим уже давно окружали его толпы зрителей.
Скульптор неизменно заботился об исторической правде и исторических уроках. И блистательное тому свидетельство — его «Жанна д’Арк». Она стала для Фремье торжественным обращением к славному прошлому. Он воспроизвел эту страницу французской истории, сделав героиню хрупкой и изящной, но в то же время (продуманный контраст!) сохранив на лице ее энергичное, решительное выражение, усадив ее на одного из выносливых коней, на каких ездили в Средние века рыцари, закованные в латы, и тем самым красноречиво преподал нам исторический урок, показал его философию средствами скульптуры. И здесь он превзошел признанных мастеров жанра.
Увесистый груз славы наш собрат нес со скромной улыбкой. Он пунктуально, как помнит каждый из нас, посещал заседания Академии изящных искусств, прекрасный в бодрой своей старости, принимал участие в самых важных ее предприятиях, показывая пример тем, кто пришел позже него. И даже во время недавнего наводнения, когда в Институт можно было попасть только на лодке, он являлся туда в числе первых.
Сердце его было великодушным и нежным одновременно, в нем не было ничего от холодности мрамора, который он так хорошо умел делать живым и теплым.
Каких-то несколько недель назад мы беседовали с ним в Институте, где он был обожаемым патриархом, и он говорил о своей смерти (как будто предчувствовал ее!) потрясающе спокойно, безропотно, а мы молчаливо, взволнованно внимали ему. И не подозревали, что последний час нашего дорогого великого мастера пробьет так скоро.
Ни одна из возможных почестей, что оказывают живым, его не миновала. Разве что в ордене Почетного легиона он был только великим офицером, но если тут его обделили высшим званием, то общественное мнение давно ему это звание присудило. И мы можем смело утверждать, что он не был обойден славой, но его кончина умалила нашу общую.
