Недавняя кончина Мориса Леви повергла Академию наук в скорбь. Как мы все были смущены, когда прочли в некрологе президента Эмиля Пикара, насколько обширны и разнообразны были его труды. Его ум, поистине энциклопедический по охвату и несравненный по ясности, справлялся с любыми проблемами, именно он сделал Мориса Леви мэтром, непревзойденным в умениях.
Впрочем, я касаюсь сейчас вопросов, о которых трудно и даже опасно долго рассуждать музыканту. Мне следовало бы скромно признать, что я далеко не лучшим образом в них разбираюсь, использую непривычную мне клавиатуру. Однако боязнь ошибиться есть первый признак мудрости. И да позволено мне будет лишь трепетать, когда в связи с именем Мориса Леви упоминают о принципах термодинамики и энергетике, о бесконечно малых величинах, о математической теории упругости, аналитической или небесной механике — областях, в которых он прославился.
Академия наук потеряла также трех ассоциированных членов и одного вольного. Сначала господин Агассис скончался на корабле, на котором возвращался в Америку с одного из ваших заседаний. Великий зоолог, он единственный представлял в США изучение биологии моря.
Затем немецкий врач Роберт Кох, прославленный своей борьбой с туберкулезом. Не победив его полностью, он, однако, нашел возбудитель болезни и тем самым, возможно, пробил брешь для тех, кто сможет победить это ужасающее зло.
И наконец совсем недавно умер знаменитый итальянский астроном Скиапарелли, директор Миланской обсерватории.
Его деятельность привлекает внимание композиторов и мое, в частности, не потому, что этот ученый всю жизнь занимался вопросами происхождения блуждающих звезд, которые порой интересуют и нас, против чего не возразит мой славный друг Сен-Санс, являющийся активным членом Астрономического общества Франции, где он охотно делится своими мыслями о строении небесного свода, но и потому еще, что любого музыканта притягивает к себе музыка сфер, упоминаемая божественным Платоном, к коей он тоже жаждет приобщиться.
Да и сам оборудовал в верхнем этаже своего уединенного жилища в Эгревиле нечто вроде обсерватории, разумеется, не в иллюзорной надежде постигнуть небесную музыку, а с целью при помощи телескопа получше выбрать планету, где я хотел бы провести вторую свою жизнь. Ибо невозможно сомневаться в том, что нам дана такая надежда, как утверждает американский философ Уильям Джеймс, недавно ушедший ассоциированный член Академии нравственных и политических наук, автор «Бессмертия человека» и «Вселенной с плюралистической точки зрения». Его считают величайшим мыслителем Америки со времен Эмерсона. «Прагматизм» создал ему репутацию и стал чем-то вроде новой религии. Именно там он убедительнейшим образом сформулировал принципы своей спиритуалистической веры. И в доказательство оставил своим адептам из «Психологического общества» послание, где обещал, что будет общаться с ними «оттуда».
И самое время, кажется, придержать себе местечко наверху, если я хочу там устроиться. Этого мнения придерживаются многие рассудительные люди, и мне вспоминается забавный анекдот, рассказанный моим замечательным соавтором Катулом Мендесом. Это случилось в дни его молодости, когда он вел трудную жизнь, кормясь только своими талантами. Бывали вечера, когда он не знал, чем поужинать и вынужден был, как сам говорил, потуже затянуть пояс. В один из таких мрачных вечеров он задумчиво прогуливался по бульвару в обществе своего друга Вилье де Лиль-Адана, чья мошна была ничуть не более тугой. Мендес, не потерявший, несмотря ни на что, твердость духа, решил, что лучше всего поддержать товарища мечтами, если ничего более существенного в меню нет. Дрожа от возбуждения, в золотом ореоле, словно апостол, он при бледном свете луны обводил рукой горизонт, повествуя о будущих временах, что принесут с собой счастье и славу, и между прочим пустился в трансцендентальные рассуждения о природе случая. Обосновывая веру в иную, высшую жизнь, он подкрепил свои суждения рассказом о светозарной планете, где они хорошенько покутят после того, как закончат странствия в сей обители скорби. Наполовину убежденный Лиль-Адан прервал его, опускаясь на скамейку: «Да, старина, и там мы непременно вспомним о планете, где находимся сейчас!»
Однако мы ушли в сторону от Скиапарелли, о котором следовало бы сказать, что он первым разглядел «каналы» на Марсе. Кто бы посмел с этим спорить?
Вольного члена, утраченного Академией наук, звали Эжен Руше. Пусть будущие поколения школьников выразят ему признательность за познание красот квадрата гипотенузы! И в конце концов, он нашел новые закономерности в линейной алгебре, что стали уже общими местами в ее преподавании.
Французская академия понесла три тяжкие утраты, потеряв Эжена-Мельхиора де Вогюэ, Анри Барбу и Альбера Вандаля.
В судьбе Эжена-Мельхиора де Вогюэ можно найти параллели с Шатобрианом.
