* * *
Дорогая мама, жаль, что мы не увидимся на Рождество. Дороги завалило снегом, и похоже мы застряли здесь до весны. Прошу тебя, не волнуйся, с нами всё в порядке, военные действия сейчас приостановлены.
Какая чушь… Хотя мама бы поверила, ведь она ждёт от меня хотя бы какой-то весточки, но разве могу я ей написать правду? Что не знаю, вернёмся ли мы вообще домой? Что меня разрывают сомнения, стоит ли война всех этих жертв? Что так, как раньше, больше никогда не будет? Её любимые мальчики больше не те дети, которых она воспитывала, учила быть честными, справедливыми. Я уже не помню скольких русских пришлось убить за эти полгода. Вильгельм ещё осенью строго карал за мародёрство, а теперь мы, отступая, подчищаем попадающиеся деревни. Продукты, тёплая одежда… Берём всё, иначе нам просто не выжить. Я сам не далее как вчера, обходя периметр, наткнулся на закоченевший труп какого-то русского и не испытывал ни угрызений совести, ни брезгливости, когда стягивал с него маскхалат и тёплые валенки. Война медленно — капля за каплей — ломает, стирая всё, во что верил, убивает мечты и надежды.
Я смотрел на своих товарищей. Похоже, многих терзало похожее уныние. Кох тоскливо причитал, что застрял на Рождество в какой-то паршивой землянке в то время, как домашние объедаются колбасой и пирогами. Бартель постоянно ноет, что его вот-вот доконает русский мороз. Крейцер до сих пор переживает смерть друга. Гюнт один из первых погиб при отступлении из Ершово. И не он один. Я сам порой ищу глазами Вербински, который всегда умел парой фраз подбодрить или веско вмешаться в горячий спор.
— Парни, налетайте пока суп не остыл, — окликнул нас Каспер.
Питались мы сейчас в основном консервами из пайка. За более существенной едой приходилось шагать к полевой кухне чуть ли не километр через непролазные сугробы, а потом размораживать контейнеры с супом или кашей.
— Эрин, пойдём, — я убрал недописанное письмо в ранец и слез с верхнего яруса примитивных нар. Да, мы снова вместе, как тогда в лагере, хотя не могу сказать что счастливы.
— Не хочу.
Последние дни меня очень беспокоило её состояние. После битвы в Ершово она практически не разговаривала. Почти не выходила на улицу, а теперь вот ещё и есть отказывается. Конечно нам всем сейчас нелегко, а она ещё и оказалась на волосок от смерти. Но мне кажется, тут другое. Я знаю, когда она бывала напугана, и это не то. Даже в самые тяжёлые моменты, когда она была вымотана тренировками в лагере, у неё не было такого потухшего, обречённого взгляда. Конечно девушки существа хрупкие, но она на фронте не первый месяц и видела уже достаточно. Она всегда была сильной, что заставило её сломаться именно сейчас?
— Рени, так же нельзя, — я осторожно потянул её за плечо. — Не хватало только заболеть в таких условиях.
— Заболеть? — усмехнулась она. — А какой смысл себя беречь, если не сегодня так завтра я сдохну от пули или чего похуже?
— Рени, никто не знает, что будет завтра, — меня словно обожгло холодом от отчаяния, плескавшегося в родных глазах. — Как же как и то, когда суждено умереть.
Она с какой-то злой иронией ответила:
— Ну да, судьба, фатализм и прочая хрень. Только у меня с костлявой особые отношения. Эта гадина играет со мной как кошка с мышью.
— Рени…
