Моя чужая новая жизнь полностью

— Занимаюсь с тобой любовью, — ускоряю выверенные движения. — Тебе разве не нравится?

Фридхельм вздрагивает, и губы на моей шее заменяют зубы. Не очень больно, но ощутимо. Теперь уже моя очередь дергаться, на что он тут же вжимается в меня с новой силой. От касаний кожи о кожу по телу проходит новая волна возбуждения. Легонько касаюсь губами разгоряченной кожи оставляя короткие ласковые поцелуи. В ответ подставляется, позволяет вести, и лишь водит ладонями по моей спине и пояснице. Первый порыв неудержимой страсти проходит, и его заменяет нахлынувшая нежность. Странное ощущение, что где-то в груди забыли надутый гелием шарик. Такую же бережную нежность я вижу в его глазах. Она перекрывает даже периодически вспыхивающую в них страсть. Я наклоняюсь к нему, затягивая в чувственный неторопливый поцелуй, слыша, как стучит моё сердце. Наслаждаюсь ощущением рельфеных мышц и горячей кожи под моими пальцами и растворяюсь не в ощущениях, но в человеке, лежащем передо мной. В человеке, который, смотрит на меня вот так. Опускаюсь, пропуская его плоть до дрожи медленно, чувствуя как он сжимает мои бёдра. Фридхельм не сдерживает стона, когда я начинаю размеренные плавные движения, накрывает ладонями мою грудь поглаживая соски. Чем хорош секс с тем, кого ты любишь? Тем, что каждый раз как будто первый и каждое касание вызывает в тебе бурю эмоций как в первый раз. Такой же трепетный и неповторимый. А главное, как бы ни были вы физически близки, этой близости всегда мало.

Фридхельм зарывается рукой в мои волосы, притягивает к себе, заглушая губами рваный стон, опускается ниже обводя контур будущего засоса на шее. Отстраняюсь, заглядывая в его лицо, чтобы увидеть отражение своего желания. Он аккуратно сдвигает меня и переворачивается, нависая сверху, двигается быстрыми толчками. Напрягаю мышцы, сжимаясь вокруг него, и он прерывисто выдыхает, снова находя мои губы. Прикрываю глаза и сосредотачиваюсь лишь на том, чтобы чувствовать. Не стремительно приближающуюся разрядку, а его. Губы. Ладони. Его всего. Рядом. Кончиками пальцев касаюсь его шеи, чувствуя, как бьётся пульс в венах быстрый, сумасшедший. Оргазм накрывает почти одновременно, рассыпаясь по телу огненными искрами наслаждения. Мы замираем глаза в глаза, пережидая пока дыхание не выровняется.

— Не хочу тебя никуда отпускать, — он нежно провёл ладонью по моему плечу, и от этого мимолётного прикосновения под кожей снова разбегаются мурашки.

— А я не хочу никуда уходить, — расслабленно улыбаюсь, чувствуя, как его губы скользят по разгорячённой, чувствительной коже.

— Так непривычно возвращаться в казарму, зная, что увижу тебя только утром.

Фридхельм неохотно отстранился. Мы вот уже наверное с полчаса не могли распрощаться, стоя у заборчика.

— Парни тоже по тебе скучают.

— Ага, давайте и после войны где-нибудь поселимся этакой дружной общагой, — усмехнулась я.

— Я сказал Вильгельму, что хочу съехать из казармы, так он такое мне устроил, — помрачнел он. — Опять прочёл лекцию, что нельзя мешать свой долг и личную жизнь. Говорю же, нам надо пожениться, видеться урывками просто невыносимо.

— Петровна, а постоялица твоя где? — никак у моей хозяюшки гости?

— Ну её, эту лярву, — отозвалась Марина. — С утра умотала в штаб ихний. Пойдём в сарай, я ж тебе яиц обещала дать.

Тётки наткнулись на нас и, скорчив презрительные мины, протопали мимо.

— Ты гляди, явилась с фрицем под ручку, — хмыкнула соседка. — Всё милуются, сволочи бесстыжие, — прошипела Марина.

— Ты не боишься, что она немцам нажалуется? — вдруг вспомнила об элементарной осторожности тётка.

— А мне плевать, — нарочно громко, чтобы я слышала, ответила Марина. — К тому же она, хоть и мнит себя фрау, из наших. У нас летом уже были ихние фрицы, и один вроде понимал по-нашему, но по говору слышно было, что псина басурамнская, а эта вон как чисто говорит.

— Получается, она из перебежчиц?

— А то, продалась небось за тушёнку и чулки.

Поганое чувство, когда тебя поливают дерьмом, а тебе собственно нечего и возразить на это.

— О чём они говорят? — нахмурился Фридхельм, проводив глазами эту парочку сплетниц.

— Не обращай внимания, — я отвела глаза. — Сам подумай, каково им постоянно натыкаться на солдат.

— Нет, я так понял, они ополчились на тебя, — взгляд Фридхельма стал жёстче. — Они думают, что ты русская?

Его уровня языка вполне хватало, чтобы понять основной смысл этих злобных перешёптываний, поэтому я неохотно кивнула.

— Для немки я слишком чисто говорю на русском. Не будешь же объяснять всем, что я с детства говорила на нем с няней и бабушкой.