— Советую поесть сейчас, — я кивнула на тарелку стоящую на тумбочке. — Когда больничная каша остывает, её невозможно есть.
— А если не поем, что? Побежишь жаловаться этой квазимоде?
Я не сдержала смешка. Ну, хоть с чувством юмора у него порядок.
— Нет, не побегу, но если ты и дальше хочешь продолжать его выбешивать, то придётся отложить голодовку.
— Кто ты? — он прищурился, пытаясь вычислить моё положение здесь.
Я вздохнула. Врать, придумывая жалостливую историю о угнанной на работу злыми немцами девчонке, не хочу. К тому же он не мог не заметить, что Ягер и Хильдегард обращались ко мне не как к унтерменше.
— Переводчица.
— Хочешь сказать, ты здесь не по своей воле? — недоверчиво хмыкнул пленный. Пересказывать более-менее правдивую историю мне не хотелось. Он же словно из методички по истории Советского периода. Комсомолец, спортсмен, бесстрашный боец и вообще честный, несгибаемый и неподкупный.
— По своей, — ответила, отметив, как презрительно поджались уголки его губ.
— Сколько вас таких предателей даже страшно представить, — пробормотал он. — Родина купается в крови, а вы вон фрицам продались.
Ну уж нет, я не буду выслушивать эти обвинения. Видит Бог, я пыталась и не раз быть с ними на одной стороне. В третий раз рисковать, чтобы оказаться болтающейся на ближайшем дереве или с пулей в затылке я не хочу. Если даже и решусь ещё раз на побег, то куда-нибудь от Союза подальше.
— Я полукровка. Выросла в Германии, но у меня русские предки. Как фольксдойче, только наоборот, — я конечно сильно рисковала, говоря такое, но он же не шпрехает по-немецки.
Ну вот, в разы же лучше звучит. Парень чуть нахмурился, переваривая информацию, затем нехотя кивнул:
— Понятно.
Он молчал, судя по напряжённому взгляду, что-то прикидывая, затем с напускной весёлостью спросил:
— Он подослал тебя уговорить меня перейти на их сторону?
— Да.
— Это бесполезно, — жестко отрезал он. — Я никогда не стану предателем.
— Я знаю и потому, как видишь, даже не пытаюсь, — наконец-то в его глазах мелькнул живой интерес. — Но боюсь, Ягера не устроит твой ответ.
— Я уже сказал, что не боюсь пыток. Что значит одна моя жизнь, когда на кону стоит победа?
— Мне показалось, у гауптмана личный интерес сломать тебя.
Вряд ли конечно он мне что-то расскажет, но, а вдруг? Раз уж Ягеру присралось цепляться к сомнительным деталям, может и мне удастся кое-что раскопать о нём.
— А что ж ты у него не спросишь? — хитро прищурился он.
— Спрашивала, — усмехнулась я. — Не говорит.
— Ну ещё бы он сказал, — неожиданно легко рассмеялся парень. — Я бы тоже молчал, если бы мою дивизию в пух и прах разбил один-единственный танк.
Вот оно что. Значит, у них давняя и можно сказать личная вражда.
— Я пойду, — положенное для проникновенной беседы время я отсидела, а ему надо отдыхать, как собственно и мне — неизвестно ещё, что будет вечером. — А ты всё-таки поешь.
Уже у дверей мне прилетело весёлое:
— Как звать-то тебя, переводчица?
Я так давно не слышала своего настоящего имени…
— Арина.
— Как няню Александра Сергеевича?
Ещё один умник. Сколько я в своё время намучилась, особенно в школе. Ну, дедуля, ну, удружил, это ж его была идея так меня назвать. Имя мне в принципе нравилось, но когда каждый второй шутит, поминая хрестоматийную няню Пушкина, это заебёт кого угодно.
— А что насчёт тебя? — заметив, что он сразу насупился, я поспешно добавила: — Я же не спрашиваю фамилию и звание, но как обращаться к тебе? «Солдат»?
Уже не рассчитывая на ответ, я повернула ручку:
— Николай.
