Отец высаживал меня у переправы по дороге на работу по понедельникам и забирал по пятницам. С этого момента я жила в двух разных мирах, подвергаясь все большим испытаниям. Меня отбраковали. Рана оказалась глубокой. Я не понимала, почему меня разлучили со всем, что мне дорого. Первую неделю я тихо плакала в подушку каждую ночь. И вынашивала план побега, который растворялся на рассвете, когда меня охватывал сон. Потом я тупо пялилась в окно класса, не в силах следить за ходом урока.
– Эй, ты?
Передо мной стоял человек, которому я была обязана своей ссылкой на остров. Господин Кюль был учителем искусства и пациентом моего отца – он-то и рассказал про Шарфенберг. На его узком, потрескавшемся лице сверкали два темных глаза, как у ручной хищной птицы. Он был в растянутом синем спортивном костюме и держал в левой руке железный шар.
– Я собираюсь заняться спортом, а потом пойду в студию, не хочешь со мной? – прервал меня его голос.
Я пожала плечами.
– Тебе нравится толкание ядра?
Он поднял повыше черный железный шар.
В старой школе ни одному учителю не пришло бы в голову мне такое предложить. Девочки стреляли из рогатки, мальчики толкали ядро. Мы были для этого слишком слабы.
– Я никогда не пробовала.
– Хочешь попробовать?
Я снова пожала плечами. И почувствовала странное покалывание в руках и ногах.
– Возможно.
– Возможно, да?
Я осторожно кивнула.
– Пошли. Там дальше есть полянка, прекрасно подходит для занятий. А потом пойдем собирать.
Он двинулся вперед пружинистой походкой. Я побежала следом.
– Что собирать?
– Увидишь.
Шар оказался таким тяжелым, что чуть не выскользнул у меня из рук.
– Осторожнее, я покажу.
Он взял руку с шаром, положил мне на шею, толкнул вперед плечи, пока шар не оказался в надежной выемке. Потом немного покачал меня взадвперед.
– Приятно перенести вес с передней ноги на заднюю, вдохнуть и резко вытолкнуть руку вперед. Словно ты хочешь избавиться от того, что тебя очень сильно раздражает, и это непременно нужно выбросить. И при этом громко кричи, словно думаешь: убирайся, дрянь, оставь меня в покое. Давай. – Он отступил на шаг. Я нерешительно на него посмотрела.
– Давай, избавляйся.
Я сделала глубокий вдох. Шар полетел вместе с моим криком.
– Черт подери. И ты никогда не толкала ядро? Мне прям любопытно, что еще ты не умеешь делать.
В его речи изредка проскакивал берлинский диалект, прямо как у отца.
Мы побежали к берегу. Периодически он что-нибудь находил, наклонялся и на бегу складывал в мешок. Иногда останавливался, проводил по воде рукой, словно решетом, и вылавливал ракушку, отшлифованный камень или кусок дерева. Все приносилось в его студию в здании посреди острова – по факту, пустующем корпусе для мальчиков, который использовался только им. Занятия с ним напоминали приключения, путешествия в потаенные миры – он даже не утверждал, что их знает, а просто вновь и вновь приглашал нас их исследовать. Горы бумаги и папье-маше, проволочные каркасы, ржавые железяки, краски, перетекающие за край картины, – он просто бросал их на холст, а потом следовал им или молниеносно перенаправлял, укрощал или уничтожал кистью в то же мгновение. Потом он снова останавливался, прервав движение, объяснял, широко жестикулируя, поднимал предмет – заросший, размокший корень, чтобы показать, как он меняется на свету. По всей комнате были разбросаны рисунки, резкие наброски карандашом, углем или графитом, мрачные пейзажи его второй родины – Корсики, где выросла его жена. Он часто говорил о ней, хотя мы никогда ее не видели. Я не знала, есть ли у него дети, и спрашивать не решалась. Он казался вездесущим и непостижимым, появлялся в самые неожиданные моменты и исчезал, когда его искали.
– Можешь называть меня Бонзо, здесь все так меня зовут.
Я только что вернулась на остров после выходных. То, что я узнавала с понедельника по пятницу, испарялось из меня за субботу и воскресенье дома, словно, переезжая с острова на материк, я перемещалась между идеалом и реальностью.
– Как дела у родителей?
– Хорошо, вам привет.
– Твой отец особенный человек, я не знаю никого, кто занимал бы такое положение в обществе, а потом внезапно начал читать Канта. Хочет докопаться до сути… – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Конечно, подобные вещи могут быть утомительными.
Я робко кивнула. Прежде я никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил о моем отце.
– Непростое детство. Жаль, что он не попал сюда, старый Блюм любил таких персонажей.
– Какой Блюм?
– Основатель всего, он управлял школой до конца войны и провел корабль сквозь торнадо уверенной рукой, без особых потрясений. Но в конце концов у него пропало желание. Рано или поздно всегда наступает конец. Подержи-ка.
Бонзо дал мне деревянную раму и натянул на нее холст.
– Вы знаете что-нибудь… О торнадо?
Он замер и посмотрел на меня.
– Никто об этом не говорит, да?
Я покачала головой.
– Дома тоже?
– Нет.
– Хм… Может, и правильно. В некоторых случаях требуется время, а твоим родителям неплохо удалось его поймать.
На мгновение мне показалось, что я не чувствую сердца.
– В смысле – поймать?
Он снова на меня посмотрел.
