Мистер Питерс был завхозом, высоким и тощим, и обладал недюжинной силой. После войны он работал на завалах, вывозил обломки и таскал мешки с песком для реконструкции. Девочки боялись его и с криками разбегались, когда видели. Я оторвала от рулона остатки туалетной бумаги и поспешно засунула все между ног. А потом открыла дверь.
Передо мной стояла госпожа Глюк. Она сердито смотрела сквозь смешно изогнутые стекла золотых очков. У нее за спиной собралась половина класса. Я подняла голову, пытаясь смотреть ей прямо в лицо. Бонзо там не было. Как назло, в этот день он не пришел.
– Пожалуйста, позвоните моему отцу. Я больна.
– Больна? – недоверчиво переспросила она. – Покажи-ка.
Когда она схватила меня за плечо, я так резко вырвалась, что все отступили на несколько шагов назад. Госпожа Глюк уставилась на меня.
– Я больна, – я подняла голову еще немного выше. – Скажите отцу, что я хочу домой.
Я не вернулась на остров. Мои менструации молча игнорировались, необходимые принадлежности всегда лежали в начале месяца под моим одеялом. Лето выжгло траву. Ночи стали длиннее, холоднее и темнее. Ушку отправили в интернат под Лондоном. Я совершала одинокие прогулки по городу. Потоки людей текли мимо меня, выливаясь с улиц в магазины и выплескиваясь вновь, нагруженные тяжелыми сумками.
В новой школе все казались глупыми. Если мимо пробегал мальчик, девочки принимались шептаться и хихикать, прикрывая рукой рот. Если мальчиков вокруг не было, все обсуждали исключительно их. Меня это не интересовало.
На перемене все бегали или сидели, разделившись по половому признаку. Периодически какой-нибудь мальчик отходил от своей группы, приближался к девочкам под напряженными взглядами обеих сторон и заговаривал с кем-то из нас, чтобы остаток перемены молча и с обреченным взглядом бродить со своей избранницей по школьному двору навстречу погибели. Незадолго до звонка они брались за руки, или он обнимал ее, словно был в тот момент не совсем в себе и лишь отчасти отвечал за собственные конечности. После этого все говорили, что парочка теперь встречается, будто вдалеке уже звенели свадебные колокола.
Походы в кино, приглашения на дни рождения, тисканье, игра в бутылочку, помогавшая самым застенчивым получить первый поцелуй, интересовали меня, но не трогали. В целом, любой физический контакт с противоположным полом казался мне нежелательным. Но постоянное общение и поцелуи с девушками тоже оставались мне чужды.
Я писала Ушке, как устала от такой жизни, устала от постоянно буравящих меня взглядов, устала угождать этим провинциалам с постоянно толстеющими животами и их обвешанным сумками женам с коровьими глазами, чтобы при виде меня они не пугались и не переходили на другую сторону улицы. И я поняла: если сейчас ничего не произойдет, скоро я стану такой же, как они.
Я рассматривала витрины, украшенные столь же безыскусно, как и прохожие, прижимавшие носы к их стеклам. Спешила мимо строек, рекламных плакатов, предлагавших моющие средства, поваренные книги, автомобили.
«Чего ты ждешь? – ответила она. – Хочешь выйти замуж, завести детей, готовить им и мужу еду, мыть посуду, гладить белье и раз в году – кульминация твоего существования – ездить с любимой маленькой семьей в Италию через перевал Бреннер на «Опель Кадете»? Больше ни о чем не мечтаешь?»
Ее вопросы превратились в беспощадный отчет. У меня не было друзей, я видела опущенные плечи расстроенных учителей, разочарованные глаза отца. И поверх всего, аккуратно завернутое в вату, лежало глухое материнское молчание. Я не знала, кто я, и не знала, кем хочу быть.
– Франц.
Он протянул мне руку.
Она немного беспомощно зависла в воздухе, словно не зная, с чего начать, но все же была там.
Я ее пожала. Из смеха родилась улыбка, на которую он нерешительно ответил.
Только тогда я разглядела его бледную кожу, под которой мерцали бледно-голубые вены. На нем были черные плавки.
Никто больше не носил черные плавки.
Никого не звали Франц.
Никто не был таким неловким и начитанным.
Никто не смотрел таким глубоким взглядом темных глаз.
Никто так странно не мыслил.
Никто не смеялся так тихо и так серьезно.
И все же мне хотелось, чтобы он был немного спортивнее.
Возможно, эта мысль посетила меня уже позднее, когда я обнаружила, что им не интересуются другие девушки.
– Хочешь мороженого?
Мы стояли на большой лужайке возле пляжа Любарс в Райникендорфе.
Лето. Жара. Белое мягкое мороженое змеей сочилось из серебряной машины в вафельный рожок. Ваниль. К ней можно было выбрать жидкий шоколад, миндальную крошку или смесь разноцветных точек, которые тихо хрустели во рту. Это было как секс. Я имела о нем лишь смутное представление, но с недавних пор слово было у всех на устах.
– Я влюбилась, – написала я Ушке. – Его зовут Франц, у него красивая голова, и он отличается от всех остальных. Теперь все совсем по-другому.
