Меня немного разочаровало, что ему не удалось сохранить трезвость даже в такой важной миссии.
– Ну даааа, – протянул он, точно как моя мать, – там оказались те же парни, что и при въезде, они записали мои личные данные и теперь хотели увидеть капусту.
– Какую капусту? – спросила я.
– Ну, капусту, три штуки, они нашли их, когда обыскивали меня на пути туда.
– Тебя обыскивали при въезде?
Он кивнул.
– И ты рассказываешь нам только сейчас?
– Не хотел тебя нервировать, Метеор.
– Ты с ума сошел?
Мне захотелось ему врезать. Он сидел передо мной, широко расставив ноги, запихивал в рот один кусок гауды за другим в перерывах между затяжками и невозмутимо рассказывал, как погранцы нашли его деньги. Молодой немецкий оборванец с тремя тысячами марок в кармане едет в Амстердам, а через день возвращается без гроша и с несколькими килограммами гауды. Honni soit qui mal y pense[39].
– Дальше, – сказала я.
– Ну даааа. – Снова напоминание о доме, я уже была готова его пристрелить.
– Давай к сути.
– Ладно, в общем, стою я перед ними, а они обыскивают пакеты, разрезают гауду, и я говорю, эй, это мой сыр, может, тогда заплатите, или с вами свяжется мой адвокат, я знал, они мне ничего не сделают, и видел, как они медленно краснели и зеленели от гнева. Пошли, сказал один, карлик с огромным носом, на личный досмотр. Я ухмыляюсь, давая понять, что буду рад любому визиту, даже самому неожиданному, ведь я порядочный гражданин и не чувствую никакой вины. Он заталкивает меня в кабинку и просит спустить штаны. Я с улыбкой грожу ему указательным пальцем, предвкушая увидеть разочарованное лицо. Так и вышло. Кажется, он просветил меня насквозь от задницы до горла, уж больно хотел найти нечто неподобающее. Но лишь зря потратил время. В общем, им пришлось меня отпустить.
Марейке и Таня смотрели на него с восхищением. Иногда женщины бывают ужасно глупыми. Мне захотелось их сфотографировать, чтобы добиться хоть какой-то самокритики.
– А еще я услышал, как Карлик Нос что-то шепнул своему начальнику, а тот пожал плечами и по-голландски ответил, мол, при всем желании они не могут меня задержать. Если подумать, язык не такой уж сложный. По-голландски все звучит как-то приятнее.
– На что же вы потратили в Амстердаме три тысячи семьсот марок?
– Вечеринка, – отвечаю я, нахально ухмыляясь ему в лицо.
– За три тысячи семьсот марок? Что же это за вечеринка?
– Отличная вечеринка, – уверяю я.
– Никогда о таких даже не слышал.
– Ну, – говорю, – каждый развлекается, как может, верно?
– Кем вы работаете?
– Я художник.
– Вот как? Что продаете?
– Грезы.
– Думаю, в тот момент ему захотелось меня ударить. Но ведь правда грезы, я даже не обманул.
Я молча отправилась в комнату и рухнула на кровать.
Мне стало дурно.
На следующее утро наступил день стирки. Я, как обычно, сложила все в кучу, в том числе и барахло Оле, вытряхнула карманы и уже собиралась идти к родителям, когда увидела на полу среди салфеток маленькую бумажку. «
– Lekker neuken in de keuken? – сказала я Оле, зайдя на кухню. Он стоял один у плиты, и его лицо три раза сменило цвет. Он вылупился на меня с открытым ртом, словно я прилетела с другой планеты и спрашиваю, как пройти к площади Лейдсеплейн. Прежде чем он успел что-то придумать, я перешла в наступление.
– Кто такая Линда с Нойве Лилиестрат?
Он быстро сдался. Линда была проституткой, «keuken» значило кухня, а «neuken» переводилось как трахаться. В записке говорилось о великолепном трахе на кухне. Мне поплохело.
– Ада?
Я испуганно обернулась. В дверях стоял Спутник.
– Привет.
Он бросился мне на шею.
– Адааааа.
Я крепко обняла его.
– Теперь ты останешься?
– Пока не знаю…
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Он снова вырос. Я неподвижно стояла с ним рядом.
– Вчера у нас были гости.
– Да?
– Да, дядя Ханнес.
– Дядя Ханнес? – Я замерла. – Какой дядя Ханнес?
– Ну, дядя Ханнес, папа Францхен.
– А кто такая Францхен?
Очевидно, последние новости прошли мимо меня.
– Ну, его дочь, а мама – ее крестная.
– Чья?
Я совсем запуталась – очевидно, есть какой-то другой Ханнес. Я никогда не слышала про Францхен и не знала, что у матери есть крестная дочь.
– Ну, дяди Ханнеса.
– И давно мама крестная?
– Не знаю. Может, была всегда?
Она никогда мне не рассказывала. Чудовищно.
– Ты уверен?
– Он поцеловал маму, когда пришел.
– Что?
– Поцеловал в губы.
– Правда?
– Да, и папа ничего не сказал, только так смешно посмотрел…
– Как?
– Не знаю…
Он пожал плечами. Нужно позвонить Мопп, только не отсюда.
Вечером я вернулась с выглаженным бельем. На кухне меня дожидалась небольшая приветственная делегация, преимущественно из женщин.
– Да?
А потом произошло нечто беспрецедентное. Слева и справа от абсолютно удрученного Оле стояли Таня, Марейке и Андреа. Хотте, очевидно, ушел на очередной политический митинг.
– Ада, – начала Марейке. – Нам нужно поговорить.
На первый взгляд мне показалось, что они читали Оле нотации, но все оказалось иначе.
