Медленно киваю, Ася вздыхает и сжимает пальцами ограждение, на которое я все еще опираюсь. У нее ужасный ярко-зеленый маникюр, над которым я бы посмеялся прежде и к которому испытываю поразительное равнодушие теперь.
– Я виновата в том, что позволяла себе упиваться ролью жертвы. А ты во всем остальном, – вздыхает она. – И то, и то немало, чтоб ты понимал. А что? Решил измениться?
– Думаешь, это возможно?
Она смотрит на меня изучающе, взгляд скользит по моему лицу подобно прикосновениям, очень осторожным, почти нежным. Я в это время поражаюсь тому, как сильно она не похожа на мою Асю. Совсем другая, настолько, что я бы, наверное, и не узнал ее в толпе. Теперь это Ася Кострова? Или своя собственная?
– Возможно, – тихо отвечает она. – Главное захотеть.
– Хочешь сказать, ты больше не бьешь тарелки? Не миришься сексом? Не…
– Нет. – Она качает головой.
– Тебе достаточно просто отношений без всего этого нерва?
– Нет, не «достаточно». То, что есть у меня, – это просто все, что нужно. Больше чем слово «достаточно». Не веришь?
Качаю головой, но на самом деле верю каждому ее слову.
– Перепаркуйся, ладно?
Она сбегает по ступеням крыльца, желтое ужасное пальто развевается за спиной, как и концы цветастого шарфика. Иду следом, слишком медленно, чтобы не увидеть, что происходит в машине.
Ася забирается на место водителя, Костров тут же поворачивает к ней лохматую голову, и его губы изгибаются в улыбке. Она что-то эмоционально начинает рассказывать, он прижимается лбом к ее плечу, ее рука тут же зарывается в его волосы, и они смеются.
Тошнотворно мило. Но как-то слишком по-настоящему. И пока эти двое не начали целоваться, сажусь в машину и выезжаю на дорогу. Жду, пока Ася отъедет и их машина скроется в шумном потоке, заезжаю обратно. Не хочу домой. И не хочу никого видеть.
Выхожу, чтобы пройтись немного пешком, но вижу: Гелла спускается с крыльца в окружении незнакомых мне подружек. Она не улыбается вместе с ними, не реагирует на громкие выкрики, хотя они хохочут так, что на них оборачиваются прохожие. Гелла только коротко кивает, у нее покрасневшие глаза и припухшие от слез губы.
Я имею право пойти и предложить мир? Ужин? Обнять? Спрятать ее от этих крикливых девчонок и холодного ветра? Хотя бы прикрыть от тяжелого неба, обложенного тучами, как ангиной.
Гелла останавливается, смотрит мне в глаза и будто выбирает, что сделать дальше, пока подруги тянут ее в сторону аллеи, пройдя по которой можно попасть на центральную улицу к кафе и магазинам.
Гелла продолжает стоять, ее тянут в сторону аллеи, она смотрит на меня. Хватаю телефон и быстро, едва глядя на экран, пишу: «Поговори со мной». Потом смотрю на нее. Гелла достает телефон из кармана, у меня загораются две синие галочки: прочитано. Гелла смотрит в телефон, потом на меня.
Смешно, так говорил матери отец, и я чувствую себя совершенно точно пропащим человеком. Гелла убирает телефон в карман, грустно мне улыбается и уходит догонять подружек, которые успели почти пересечь университетский двор. И она права абсолютно. Нужно бежать, пока не поздно.
Сегодня мы с Соней перешли все границы. Она – в худи и лосинах. Я – в джинсах и толстовке с логотипом сельскохозяйственного фестиваля, где работал пару месяцев назад переводчиком Вэя. На лице и костяшках пальцев следы недавней драки, и мы оба с сестрой взвинчены до предела. И оба курили. Были сегодня плохими детьми, заслуживающими ночь в гараже.
Да и мать что-то уставшая, не старается улыбаться или притворяться гостеприимной. На стол накрыто неряшливо, нет кучи приборов, трех бокалов – под воду, сок и вино. Даже под тарелками не стоят подставки.
– Мам, ты как? – Отец еще не приехал с работы, так что мы можем спрашивать такое вслух.
Мама вздрагивает, будто Соня говорила слишком громко, хоть это и не так.
– Нормально. – Быстрая речь, мешки под глазами, кто-то или не спал всю ночь, или спал в машине.
– Что натворила? Слишком долго за продуктами ездила?
Это безжалостно, но иначе никак не понять уровень маминого стресса. А она дергается и резко разворачивается к нам, пошатнувшись и схватившись за столешницу. Я будто впервые смотрю на нее трезво и не верю ни единому жесту. Мне вообще все осточертело.
