Еще хоть слово, и я ей сдамся, начну просить прощения или обещать, что все будет хорошо. Я это уже проходил. Она хочет обещаний, как и все в этом мире, их достаточно, чтобы продлить агонию и уверить себя, что времени еще полно.
– Что ты натворил! – Хриплый голос сестры врывается в нашу тишину стальным ножом, и мы с Геллой вздрагиваем. Она оборачивается, испуганно смотрит на Соню, которая, широко шагая, приближается к нам. – Ты ополоумел? Охренел? – Мне в плечо прилетает удар. – А ты чего застыла? – шипит она на Геллу. – У нас семейные разборки, не могла бы…
– Отстань от нее, – холодно обрубаю Соню, отодвигаю от себя жестянку и встаю на ноги, чтобы спрыгнуть со сцены и встать перед ними обеими.
– А что такое? Да она дрожит в ужасе! Она тут просто разрыдается сейчас! Беги уже, тебе не место рядом с ним, неужели не поняла? – Соня вскидывает руки, Гелла вздрагивает и моргает. – Поняла, кто он? Псих! Который будет распускать руки, угрожать, потом просить прощения. Беги, пока не поздно. – Голос Сони дрожит.
– Он не просил прощения, – говорит Гелла, пожав плечами.
– Я насмотрелась на таких, как он. На такого, как он. И ничего не меняется, – шипит Соня. Чистая правда. А я уж размечтался, что что-то изменится.
Гелла молча разворачивается и, не глядя на нас, уходит. Становится холодно. И я хочу придушить сестру, но не поднимается рука.
– Зачем ты ей это сказала?
– Чтобы она от тебя отвалила и все остались живы, – сипит Соня. – Ты избил Лешу.
– А тебе-то что? Ты же с ним уже все попробовала и тебе якобы не понравилось.
Она смотрит на меня гневно, но обреченно. Должно быть, так смотрят на онкологов, сообщающих плохие новости.
– Нельзя так…
– Как можно? Напиваться каждый вечер, а потом полдня ходить потухшей с похмелья? Это твой план по выживанию?
Соня качает головой.
– Использовать людей, наплевав на их чувства? На чувства таких, как Гелла?
Лицо Сони искажается, как будто раскалывается, идет мелкими трещинами. Губы, подбородок, лоб – все теперь покрыто сетью морщин, пропитанных горечью. Соне плохо, и эта дурнота поднялась-таки настолько, чтобы выплеснуться наружу.
– Приведи себя в порядок, – мертвым голосом говорит она. – Нам ехать к отцу.
– А может, к черту отца?
Но она только машет рукой, мол, не говори глупостей. И правда. Как мы можем такое пропустить…
Небо такое низкое и плотное, как будто это не взвесь крошечных частичек воды, а ватная глыба, которая вот-вот обрушится на город, и мы задохнемся все разом, надышавшись и забив частичками этой ваты легкие. Даже смотреть на эти темно-серые облака трудно, потому что накатывает ощущение клаустрофобии.
Стою на крыльце и кручу в пальцах незажженную сигарету, а потом бросаю ее в урну. Слишком долго не курил, и запах табака теперь кажется грязным, будто я успел от него отмыться. И воздух слишком чисто вымыт дождем, чтобы испортить его никотиновым дымом. Ладно. Один – ноль в пользу Эльзы. Кажется, я все-таки бросил курить. Хочется помыть волосы, выстирать одежду. Руки уже пахнут мылом из институтского туалета.
– Эй, привет, можешь убрать машину? – Дыхание останавливается в одну секунду.
– Привет. – Поворачиваю голову, не отрывая локтей от ограждения крыльца, над которым стоял, склонившись.
В двух шагах от меня Ася Лискина. Розовые волосы прикрыты цветастым шарфом, завязанным сзади красивым узлом. Она почти не накрашена по своим новым стандартам: с тех пор как мы расстались, она всегда ходила с бордовой помадой и длиннющими стрелками, но сегодня ничего такого нет, только щеки усыпаны блестками, как когда-то на первом курсе. И кричаще-яркое желтое пальто заставляет усмехнуться. Вот как должна была выглядеть Ася Лискина, если бы я не свалился на ее голову.
– Что? – Пока пялился, забыл вопрос.
– Твоя машина перегородила мою, отгонишь?
Она улыбается, я киваю. Мы что, вот так запросто говорим? Как будто… старые знакомые.
Смотрю в сторону парковки: Боня в результате перестановок машин в течение дня стоит и правда слишком близко к огромному танку Кострова, который Ася называет «своим». Сам ботаник Аси сидит на пассажирском месте, склонившись над чем-то, и на нас не смотрит.
– Тебе можно ко мне приближаться? – зачем-то усмехаюсь я, не отдавая себе до конца отчета в том, что говорю.
– Я не вещь, чтобы меня убирали подальше от чужих, – спокойно отвечает Лискина.
Она совсем другая. По крайней мере, со мной она была ядовитой, фырчащей, громкой. Так странно говорить с той, с кем два года засыпал в одной постели, и не испытывать ничего, что было прежде. И даже не видеть знакомых реакций. Она не злится, не идет пятнами, не доводит до конфликта, не поддается на мои провокации.
– Как тебе это удалось? – без улыбки спрашиваю я, глядя Асе в глаза, чуть ли не впервые за год. – Стать более-менее нормальной. Только не говори, что всегда такой была.
– Тебе станет легче, если я скажу, что изменилась?
– Наверное.
– Не понимаешь, в чем был виноват ты, а в чем мы оба?
