В зале все как обычно: кругом знакомая мебель, на сцене кучей свалены те же кулисы, но мне не по себе, будто стало куда холоднее. Не исключено, что это из-за поздней осени за окном и отключенного отопления. Кому нужно обогревать гигантское неиспользуемое помещение? А может, это потому, что я ревную и не нахожу себе нигде места. Даже тут.
Мне кажется, что зал жив. Он хлопает занавесками, скрипит досками под ногами и отвратительно пахнет, будто мерзкий сосед в вагоне метро. Но тут мне есть чем заняться и есть о чем подумать. Я взял привычку работать в этом зале, а не на парах, и Маргарита мною недовольна, но почему-то идет на уступки. Говорит, я талант.
Когда за спиной распахивается дверь, я не сразу оборачиваюсь. Тут так много сквозняков, а замок такой хлипкий, с тех пор как я выбил дверь ногой, что подобное не редкость. Но приближающиеся шаги – это уже интересно.
– Ты? – Ее голос заставляет замереть, но не обернуться.
Я просто застываю с пластинкой в руках и, к сожалению, чувствую волну облегчения. «Это она, но она – это кто? Гелла из зала или Гелла из внешнего мира?»
Гелле нечего тут делать. Этого просто не может быть.
– Что ты тут делаешь?
Мои пальцы белеют от напряжения, и пластинка слегка выгибается. Еще немного, и получится вазочка под цветы, какие мастерили своими руками, чтобы украсить потом подоконники в поликлиниках.
– Я… спросила Олега, и он сказал, что я могу найти тебя тут. – Ее голос густым медом растекается по помещению, укрывая и меня.
Сердце сокращается слишком быстро, давление крови в голове вызывает тошноту.
– О, проигрыватель. – Видимо, ей не требуются мои ответы. – У моих дедов такой же. И… о боже мой, тут всегда был этот рояль? У меня в музыкалке был такой. Ну почти… хотя… нет, ровно такая же древняя древность. Так прикольно. Из-за него я путаю право и лево… Я запомнила, где какая педаль, на уроке, а потом вышла к роялю во время экзамена, а он стоит у противоположной стены, и я просто… начала бить по клавишам, поклонилась и ушла. Рыдала еще неделю…
Она шуршит за моей спиной, видимо, отодвигает мешки с мусором, потом слышится стук крышки клавиатуры, скрип пуфика. Она садится за рояль.
– Итак. Выступает Петрова Гелла. Шестой класс. Романс «Я несла свою беду»![6].
Она будет петь романс в
Пальцы Геллы уже на клавишах расстроенного рояля и выбивают из бедолаги первые стоны.
– «Я несла свою беду. По весеннему по льду. Надломился лед, душа оборвалася», – поет она, хихикая через каждую строчку. Что тут смешного? Что необычного? Она сто раз так делала.
– А мы встречались прежде? – поворачиваюсь я наконец к Гелле, и она попадает в поле моего зрения.
Волосы опять скручены на макушке, перехвачены красным платком. Снова красная майка, но на этот раз короче, и вместо бретелек тонюсенькие шнурки – что есть, что нет, – бесполезные. А еще хочется снять с нее очки, потому что у
– Что? – Гелла поворачивает ко мне голову.
Губы опять накрашены, но на этот раз не так ярко, как прежде, а как будто она с кем-то долго целовалась, и он съел всю помаду. Это бесит, воображение скачет с образа на образ, и по телу пробегает вслед за жаром волна мерзких мурашек. Они приводят только к зуду, будто в собственном теле становится неуютно. Ерошу волосы, чтобы его унять, а потом опять зачесываю их пальцами назад. Пара прядей все равно упрямо падают на лоб.
– Тут, в этом зале, мы встречались?
– М-м-м… нет. – Она пожимает плечами, привлекая внимание к тому, что они обнажены.
Гелла не из тех, у кого можно ребра посчитать, не прикасаясь, так что я хочу это сделать. И не могу вспомнить, как она ощущается, если обнять. Я думал, что это врезалось в память, но теперь ускользает, как делают сны, стоит проснуться и начать восстанавливать в памяти детали. Ощущения помнишь, а описать нечего.
– Зачем пришла?
Она закрывает крышку рояля, будто ставит точку в прежнем разговоре, и разворачивается ко мне, перекинув через пуфик сначала одну ногу, потом другую. Сквозь дырки на джинсах видны коленки.
Сложно занять чем-то руки, когда не знаешь, что делать. Так что просто начинаю перебирать штекеры, как когда-то это делала Гелла.
– О, мне кажется, я что-то такое помню, – говорит она, заставляя сердце пропустить удар.
Что она может помнить?
– М-м… правда, дома такой же стоит. Сюда нужны вот такие штекеры.
Она встает с пуфика, приближается и наклоняется к клубку проводов, при этом прижавшись рукой к моей руке, будто и не замечает этого. Я покрываюсь с головы до ног мурашками, а у нее даже дыхание не сбивается.
Никогда еще рядом со мной не было настолько глубоко безразличного ко мне человека. Никогда я не был настолько обычным, сравнимым с окружающей пыльной обстановкой. Гелла втыкает в усилитель и проигрыватель по штекеру, а потом аккуратно, боясь спугнуть удачу, жмет на кнопку.
– Да ладно, это не может заработать…
– Что за пластинка? – перебивает меня Гелла. – Слышишь? Играет?
– Нет, просто шипение…
– Нет же! Прислушайся.
