В этом узком крошечном пространстве Гелла будто часть интерьера. Она вся такая же теплая, как эта квартира, – в вязаном свитере, рыжих легинсах и с каштановыми кудрями, обрамляющими лицо.
– Я принесла чай с имбирем и печенье. Сама пекла.
Гелла ставит чайник, находит и моет кружки, потому что они пыльные, высыпает печенье из контейнера в тарелку, и не проходит и пары минут, как кухня становится осенне-печеньевой, а Гелла – имбирно-домашней. Она усаживается за стол, будто это ее стол, и даже приглашает меня сесть рядом.
– С чего начнем?
Я быстро понимаю, что Гелла из тех, кто не может просто сидеть смирно, потому что она уже оперлась о стол локтями, правую ногу поджала под себя, а левая нога в белом вязаном носке, как маятник, качается туда-сюда над пушистым ковром. Гелла – ожившая картинка из пинтереста по запросу «уют», и это завораживает.
– Э-э… что?
– Услуги декоратора, помнишь?
– А как же ответные услуги преподавателя?
– Ну, жилье важнее английского. – Она широко улыбается, наваливается на стол, и наши лица становятся слишком близко друг к другу. – Съешь печеньку. Она имбирная с апельсином, – просит Гелла, глядя мне в глаза.
– Ага. – Очень вкусное печенье меня совершенно сейчас не интересует.
– Ты на меня пялишься. – Она закатывает глаза, а потом начинает смеяться.
– Ага.
Гелла смеется снова. И делает вид, что не замечает, но то и дело ее взгляд натыкается на меня, и щеки становятся совсем красными.
– Ты меня смущаешь. – Она сжимает губы, чтобы не улыбнуться.
– Ага. Ты сама-то себя видела? Краснеешь, не переставая. С тобой все нормально? Температуры нет?
– Я волнуюсь. – Она поджимает губы.
– Как мне тебе помочь?
– Дай мне время привыкнуть, – просит она, кусает нижнюю губу, и я мгновенно отворачиваюсь.
Хуже привлекательной девушки только девушка, искренне не осознающая, насколько хороша.
– У тебя пятнадцать минут, я пока схожу в машину за кое-какими вещами.
Оставляю Геллу в квартире и иду на улицу за одной из сумок, которую успел с собой взять, когда уезжал утром с дачи.
У меня мало вещей, мне толком не за чем туда возвращаться, но нужно все закрыть, чтобы дом перезимовал. Быть может, он однажды пригодится матери, чтобы уйти от отца, кто знает. Правда, в это слабо верится.
Когда возвращаюсь в квартиру, вдруг кажется, что она живая, дышащая и звучащая. Потому что тихо играет музыка, Гелла чем-то гремит на кухне, пахнет выпечкой, и воздух кажется сухим и наэлектризованным, как бывает только осенью, когда включают батареи, в тех уютных квартирах, где температуру в помещении не контролирует весь год терморегулятор. Мне кажется, это чужой дом, куда я случайно заглянул, и, по сути, так оно и есть, но одна мысль, что я тут теперь живу, заставляет разгореться пожар в груди.
Захожу на кухню и вижу, что Гелла увлеченно роется в нижних шкафах, где свалены чашки и кастрюли.
– А что ты делаешь?
– Я же рабочая сила, не забывай. У тебя тут куча сковородок, но всего одна кастрюля. Купим кастрюли? Обожаю магазины с посудой, деды мало готовят, и у нас ничего нет. Когда я была маленькой, они из бара мне приносили сырные шарики в качестве ужина. А я люблю готовить. Тут нет ни одной поварешки. Как же ты сваришь суп?
– Я не умею варить суп, – смеюсь я, а Гелла закатывает глаза.
– Умеешь учить людей, но не умеешь варить суп? Там же все элементарно. Если бы не я, деды бы умерли от гастрита, но они разрешают готовить суп не чаще раза в месяц, им нужно жирное и мясное. Иначе, по их словам, они не могут переваривать этот мир. Ну что? Едем за твоими вещами?
– Да у меня как будто и нет вещей. Но на дачу мне правда нужно. Ты уверена, что хочешь ехать со мной? Ничего интересного там не будет, да и помощь мне особенно не нужна.
– Да, наверное, ты прав. – Но она вдруг становится грустной. У Геллы все написано на лице, все эмоции, будто субтитры бегут по лбу.
– Но я бы хотел, чтобы ты поехала, – говорю я, и она тут же начинает светиться улыбкой. – И за кастрюлями мы можем заехать. И за поварешкой.
– И за продуктами! Я научу тебя готовить, не можешь же ты питаться одной жареной картошкой.
– И научи меня варить кофе.
– И научу. – Гелла быстро моет кружки, а потом бежит одеваться и обуваться, не прекращая расписывать плюсы этой квартиры, в которую я определенно уже влюбился и в которую мне даже нечего привезти.
На даче холодно, и мы не раздеваемся, бродим по дому прямо в пальто. Гелла бесцеремонно роется в холодильнике и шкафах, загружая в коробку всякие мелочи и остатки продуктов. Сосиски, кофе, банки с соусами – еды у меня тут толком и нет, кроме той, что можно быстро приготовить. Зато Гелле приходятся по душе маленькая кастрюля и старинная советская поварешка.
– Как же ты еще жив с таким рационом?
– Не уверен, что с восемнадцати лет питался лучше. Разве что чуть чаще ходил в кафе на завтрак, обед и ужин.
– Я думала, ты с девушкой жил, – тихо и как бы между прочим говорит Гелла, закидывая в сумку вилки и ложки.
– Ну… нам было двадцать, и мы не увлекались кулинарией. Оба. Она такая же безрукая, как я. Была, по крайней мере.
