– Ты на себя наговариваешь, готовить может каждый, если захочет. Ну что, едем?
Я кидаю в багажник остатки вещей, выключаю свет, перекрываю воду и запираю дверь. Странное чувство, но уезжать с дачи тоскливее, чем из любого прежнего дома. Наверное, я мог бы тут провести остаток жизни, но, пожалуй, так нельзя. Потому что нужно взрослеть.
Октябрь слишком стремителен, я не успеваю уследить в череде заказов, работы и мигом навалившихся дел, что пора подумать о зимней резине, осенней куртке или большом курсовом проекте. Недели отсчитываются по смене увлечений и выдуманных болезней Сокола, который успел лечь и выписаться из стационара, где проходил полную диспансеризацию, решив, что у него проблемы с сердцем. А еще неделя – это два благотворительных занятия с пустоголовой ученицей, которую я уже таковой не считаю, но стараюсь не слишком уж хвалить, чтобы не расслаблялась. Она молодец на самом деле, и я периодически захожу в кабинет, где проходят ее уроки, чтобы узнать, как там обстоят дела с тестами и устными заданиями. Неделю назад она на отлично сдала пересказ, и я едва не обнял ее от радости.
Мои дни – это Соня, которая демонстративно меня игнорирует. Я все равно каждый день хожу к ней домой как на работу, снова и снова, чтобы просто убедиться, что там все живы. Она меньше пьет или не пьет совсем, у нее всегда прибрано и периодически появляются цветы. И она не пропускает занятия в универе. Даже кот кажется ухоженным, вычесанным.
А еще я отсчитываю дни встречами с Геллой, которая пока не решила от меня сбежать. Она не рассказывает ничего об Алеше, она избегает его на учебе и, кажется, перестала ходить в студию петь. К тому же ко мне переехала ее гитара, потому что дома для репетиций слишком шумно, и теперь я часто слушаю романсы. Я в происходящее не верю, это может быть очередной очень долгий сон. И если бы он не прерывался иногда встречами с отцом, его словами о том, что я никчемный, и жалостливыми сообщениями от матери, я бы так и решил. Но на этот раз, кажется, все по-настоящему. У меня ясная голова. И я будто стою на земле обеими ногами.
– Я редко бываю подолгу дома, чаще всего или репетирую в студии, или запираюсь в своей комнате, но прямо
– Принеси? – прошу, не отрывая глаз от ноутбука, потому что уже трижды терял нить перевода для Вэя и понимаю, что упустил что-то.
И мне не становится легче, когда перед лицом появляется палец с шоколадным тестом, а Гелла даже не обращает внимания на то, что делает, она увлечена изучением видеоурока на тему «Шоколадные булочки с начинкой из грецкого ореха».
– Гелла?
– М? – Она отвлекается.
– Мы друзья? – Этот вопрос звучит каждый раз, когда Гелла делает что-то, что меня удивляет, а ее смущает. Я просто втайне надеюсь, что однажды она скажет «нет».
– Конечно.
– Ты знаешь, что ты смущаешь людей своими… жестами.
– Жестами?
– Ну, ты очень непосредственная, и это смущает, ты понимаешь?
– Да, наверное, ты прав. – Она краснеет.
Я жалею о том, что сказал, и понимаю, что в Гелле даже нет кокетства. Точнее, оно в ней какое-то природное. Она вся одно сплошное кокетство. Чтобы соблазнить, ей не нужно соблазнять нарочно, не нужно стараться. Она действует на мозги как невидимый газ, о котором не подозреваешь, но спустя десять-двадцать минут тебе уже нужна скорая помощь.
– На! – И я получаю ложку с тестом, а она продолжает есть его прямо с пальца.
Что я вообще делал до этого всего? Перевод?
Гелла, по ее словам, у меня прячется. К ним приехали родственники, и она сбежала, а в качестве платы за убежище делает мне булочки. Я не возражаю. Мне нравится шум, который она создает, его много, он разнообразный – от упавших с грохотом кастрюль до бесконечного пересыпания сахара из чашки в чашку. То Гелла забыла включить весы, то забыла исключить из измерений тару, то забыла, сколько намерила. Я стараюсь не смеяться, она шипит сама на себя и говорит, что скоро будет потише, но я мог бы уйти, если бы захотел. В гостиной есть старый рабочий стол, выкрашенный черной краской, и я уже так обжился за пару дней, что этот дом стал моим, но мне нравится быть в центре хаоса Геллы.
Она продолжает порхать по кухне, включает духовку, и в комнате появляется новый запах чего-то уютно-праздничного. Старая плита гудит, но, судя по жару, исходящему от дверцы, справляется, и Гелла спустя пару минут ставит в нее целый противень булочек.
