В окружении их чистоты я казался себе грязным. Казалось, что мое собственное тело истощает непереносимую вонь, что я разлагаюсь у них на глазах, превращаясь постепенно в ходячий труп. Мне хотелось провалится под землю, пока меня не заметили. Просто исчезнуть… только бы на меня не обратили внимания. Было бесконечно стыдно и за собственное нечистое тело, и за эту вонь, что выдавала меня с головой. Но ангелы, казалось, ничего не замечали. Они все так же, не отрываясь, смотрели на сцену. И в их серебристых глазах было столько мудрости, что я бессильно оперся спиной о стену, не смея более поднять на них взгляда. Я считал себя великим. Творцом, композитором. Но подобным им мне не стать никогда… Вновь заиграла мелодия. Вновь взбаламутила душу замогильным холодом. Пробудила дикий, животный страх, неотвратимо перерастающий в ужас. Как бы повинуясь чьей-то незримой воле, я посмотрел на сцену.
Медленно, нехотя поднялся тяжелый занавес. В зал хлынула густая, непередаваемая вонь гниения и нечистот. Я зажал нос, согнувшись пополам. Глаза наполнились слезами, к горлу подкатила тошнота. Я упал на колени, неосознанно оперевшись на скамью. Пальцы мои нечаянно коснулись крыла сидевшего совсем рядом ангела, мимолетно, всего на мгновение, но тело мое будто пробило током, и откуда-то взялись силы, чтобы преодолеть тошноту и встать. Мой взгляд остановился на лице ангела. Ангел плакал. Смотрел на сцену безмолвным, сострадающим взглядом и плакал. Они все плакали. Я пробовал что-то сказать, то голос меня не слушался. Я протянул руку, умоляя перестать. Мне казалось важно, чтобы они перестали, потому что ничего в этом мире не стоит их слез. Я уже почти белоснежных одежд ангела, как увидел свои пальцы… Это… моя рука? Моя почерневшая, покрытая язвами кожа? Не в силах удержать дрожь, я поднес к лицу вторую ладонь. Боли не было. Но не было и кусочка чистой кожи. Ни лоскутка. Только плачущие гноем язвы, и чудом держащееся на костях черное мясо. Этого не может быть… В ужасе, оставляя на пуговицах кусочки кожи и мяса, я сдернул в себя куртку. Руки до плеч были в таких же язвах. Еще не веря, стащил с себя майку. Живот, плечи, бока… все гниющее заживо. Но я… я живой! Разве нет? Я схватился за голову и в ужасе покачнулся, сдирая с черепа липкие волосы вместе с лоскутами кожи. Я хотел закричать, но связки меня не слушались, и наружу вырвался лишь жалостливый то ли плач, то ли стон. Мое тело меня предало! Или я предал его? Я рвал ногтями кожу, мечтая только об одном, чтобы это все оказалось сном. Чтобы проснуться и стать прежним. Чтобы не чувствовать под ногтями мягкое, гнилое мясо, чтобы не вдыхать сладковатый запах тления. Я засмеялся. Вот она, ирония. Не чувствую боли, зато чувствую этот пронизывающий все мое существо запах.
Ощущаю каждой клеточкой, приторную мягкость гнили, разъедающий желтые, хрупкие кости. Тихо рыдала мелодия, и в такт ей что-то внутри рассыпалось на мелкие кусочки, потом вновь склеилось и вновь рассыпалось и так бесконечно. Еще одна мука. Еще одно наказание. И вновь какая-то высшая сила приковала мой взгляд сцене. Там было спасение… знакомое, чистое. Комната, скорее всего — спальня. Судя по розоватым тонам и большом, плюшевом мишке на кровати — девчонки.
Надо туда… туда. Может, там я смогу… стать прежним?
Пожалуйста… я всего лишь хочу стать прежним… Сделав пару шагов вниз, я в бессилии опустился на ступеньки: нет там спасения. И та, на кровати, была такой же, как и я. Остатки золотых волос, слипшиеся от гноя и черной, порченной крови. Язвы на обнаженных руках, испускающие ту самую, непереносимую вонь. И так контрастирующие с ее тонкой, шелковистой рубашкой. Она встала с кровати, подошла к зеркалу и долго смотрела на свое изображение, казалось, им любуясь. Взяла со столика тюбик в кремом, начала его медленно втирать в изуродованное ранами лицо. Я вновь засмеялся. Крем? Таким как она, таким как я крем уже не поможет. Она расчесывала грязные, слипшиеся локоны большой щеткой.
Перебирала пряди черными пальцами, мечтательно смотря на свое изображение. Она шептала: «Я красива.» Еще вчера я бы согласился. А сегодня горло то и дело охватывали спазмы приближающейся рвоты. Мне было противно. И от себя противно, и от той, на сцене, — противно. От всего этого долбанного мира противно и стыдно. И я был прав. Она действительно заставила зал плакать… но не от восторга, а от сострадания. И только я с удовольствием бы заплакал от отвращения. Открылась дверь в другую комнату, и раздался скрипучий, неприятный голос:
— К тебе пришли! Дверь отворилась и над залом пронесся шелест крыльев. В глазах ангелов появилась… радость? Они улыбнулись? Пусть даже мимолетно?
— Скажи спасибо, что Лена еще не спит. Иначе бы я тебя не пустила. Показалась в дверях тоненькая, светящаяся изнутри фигурка.
Девушка. Чистая, невинная. Она была подобна ангелам, но без крыльев.
Ее красота слепила, ее стеснительная улыбка грела душу теплом… и казалась столь знакомой, что я шагнул вперед, еще не веря. Мы не все такие? Не все грязные? Бывают и другие?
