— Вы что, видели, как она пишет? Послушайте, это смешно просто. Она даже в школе не училась. У Пушкина запас двадцать тысяч слов. А у нее нет и не может быть словарного запаса изначального, чтобы она выражала свои мысли, свои чувства.
— Я говорила с ней.
— И она читала вам стихи? Так, пойдемте, пойдемте сейчас, пусть она мне их тоже почитает!
Семикрылый зол.
— Вы что, думаете, мы в картах всякую чушь пишем? Это даже не я писал! Ее институт Сербского осматривал, там — эксперты!
— Давайте завтра — вместе — пойдем и поговорим с ней.
— Хотите завтра — давайте завтра, — бурчит Семикрылый. — Очень интересно мне ее послушать.
Назавтра Семикрылый встречает нас в палате Светы. Он очевидно растерян.
— Я вчера думал над ней. Спрашивал ее вчера — сам. Не получилось. Покажите, как вы это делаете.
— Света, здравствуйте. Как ваши дела сегодня?
Света утыкается лбом в подушку, левой рукой выталкивает телефон. Тыкает мизинцем, не попадает, тыкает снова. Я замечаю, что спастика сегодня сильнее.
Наконец, открывается текст.
«Родилась я в городе N. В семь месяцев я заболела менингитом. До 9 лет я жила в деревне с бабушкой и дедушкой…»
— Кто это писал? — спрашивает Семикрылый.
— Света, это вы писали?
(Судорога, судорога.)
— Я.
— Когда вы это написали?
(Длинная судорога, врач смотрит в потолок.)
— Сегодня ночью.
— Пусть напишет сейчас, — говорит Семикрылый. — Что угодно. Предложение.
— Света, напишите, как вы себя чувствуете. Пожалуйста.
Свету бьют судороги. Наконец, она утыкается лицом в подушку и пододвигает к себе телефон.
Я беру тетрадь, нахожу «Обращение девушки к Богу» и даю врачу. «Прочитайте, пожалуйста». Он начинает читать.
Света тыкает в телефон мизинцем. Мои руки дрожат, и я складываю их на груди.
Я смотрю на Юлю. Юля выпрямилась на своей табуретке насколько это возможно. На ее лице — спокойная, гордая, уверенная улыбка. Она кивает мне.
Света пододвигает телефон маленьким движением к краю кровати.
Я беру его, показываю Семикрылому.
«Я очень волнуюсь».
Семикрылый смотрит на Свету.
Света смотрит на Семикрылого, потом — на нас.
Света говорит:
— Вы меня выбрали. Почему?
Я несу какую-то стыдную чушь. Что-то про талант.
— Есть другие, — говорит Света.
— Других много, — говорит Семикрылый в пространство. — Тонкости не на всех хватает.
Он выходит из комнаты. Он говорит:
— Возможность наша в кадрах резко ограничена. В Испании, чтобы открыть хороший дом-интернат на тысячу коек, надо пять тысяч сотрудников. А у нас одна медсестра на сорок человек! Интеллект — функция сложная, определяется психологическими тестами. Соматически она вегетативна. Мы как дом милосердия должны осуществлять уход. Стихи пишет — но интеллект и память снижены, и волевые расстройства. И восприятие, и мышление, и воспроизведение — все снижено. Она дееспособности лишена! Дееспособность — это машина, это государственная машина, не я ее лишил дееспособности. Там была малая комиссия, институт Сербского, суд! Вы лучше по поводу коляски ее свои связи подключите!
— Сейчас вахты двухнедельные. Сегодня села в обед, сижу в кресле, а сама сплю, вырубаюсь, потому что две недели практически не спамши. Коридоры надо три раза мыть, туалеты три раза надо мыть — в день.
Вот мы встаем в полшестого утра, моем коридоры, обед на час, они покушали, опять — коридоры, туалеты. Вечером, пока они гуляют, комнаты намыли. Это по СанПиНам. И еще генералка у нас каждый день — по три комнаты. Каждый божий день. Генеральная уборка — это часа четыре. Там сначала раствор нанести, оставить на час. Через час опять смываешь чистой водой. Потом уже кварц ставить, проветриваешь полчаса. Целый день не присядешь.
С утра опять — памперсы, коридоры, комнаты. Мыть их всех, переодеть. Нас двое на отделение, на нас двоих все. Нам мальчишки проживающие помогают — помыть, подержать кого… Если бы не мальчишки, то вообще какой-то нереал.
Вот эти подоконники мы бы вообще каждые пять минут терли, если б у нас была возможность. Но успеваем только три раза в день. Мы бы и сами рады, чтобы тут чисто было, как нам хочется, как дома. Иной раз мальчишки курят здесь, мы им раз объяснили: курите, пожалуйста, там. Даже нашлепали их. Потому что чужой труд уважать надо.
Швабры заставляют красить. Швабры, тряпки, это все мы красим. Подписываем краской каждую тряпку — из какого отделения. На вахту пришли и сначала тряпки все накрасили. Сначала стираем, потом сушим, потом красим. Причем у нас нет краски, я уже из дома принесла кисточки, чтобы тряпки подписать. Медсестра приходит, тут же проверяет. Если какая-то буква стерта, то все, лишат. Мы каждые три дня сушим по одной тряпке. И опять подкрашиваем. Вот на днях эту подкрасили, а сейчас там, на батарее, другая висит — готовится, тоже по расписанию. А еще заставили пришить на тряпки такие кармашки. И на них ручкой писать. Но их в воду окунули, и все сразу же стерлось. Если это увидят, тоже попадет нам, что не подписаны. А когда подписывать? Они постоянно тряпки сырые, всегда. Не успевают у нас высыхать. Потому что мы постоянно с этими тряпками.
Боимся всего, вообще боимся.
