Возвращается медсестра, приносит штаны и майку. «Мы отбираем, потому что он все рвет. Даже простыни рвет. А простыни — это госимущество».
— Мы хотим с Темой погулять, — говорит Катя. — Когда у вас прогулка?
— Это только с разрешения врача. Я позвоню.
Она звонит и дает трубку Кате. Я слышу: «Грубодефектный. Он находится в наблюдательной палате. Не эндогенная — экзогенная. Слабоумие врожденное. Бывают периоды длительных ремиссий. Вот так вот, к сожалению». Врач отказывает.
Катя возвращает трубку медсестре.
— Тогда мы походим по отделению. Тема, у тебя есть обувь?
Тема забирается под кровать и достает сланцы. Обувается.
Мы выходим. Тема идет к двери в отделение. Дергает за ручку. Говорит: ы!
— Да, — говорит Катя. — К сожалению.
Мы проходим мимо других камер — там люди, люди, люди. Выходим к столам — здесь едят. Дальше комнаты — режим посвободней, те, кто живет без запора. В нас видят комиссию, и парень говорит, что у него выкинули пластиковые ложки. «Грязные!» — говорит медсестра. «Чистые были! Чем я буду чай мешать — пальцем?» Позже мне объяснят, что в прозрачном контейнере для личных вещей на подоконнике может быть только расческа, платочки, зубная щетка, паста и туалетная бумага — все остальное лишнее и выкидывается. «Но они постоянно пытаются что-то притащить, сохранить: то маску использованную, то бумажку, то листик с прогулки. Такие уж они».
Тема идет быстро, большими шагами и доходит до двери балкона. У Кати появляется идея.
Но вначале надо увести Тему в комнату и запереть за ним дверь. Тема идет следом за нами, снимает и прячет носки, ложится на кровать, отворачивается к стене. Катя молча выходит, и мне приходится самой продевать замок в дужки двери.
Назавтра мы идем к Семикрылому — лечащему врачу Темы. Семикрылым его зовут за приговорку «у вас одно отделение, а у меня семь крыльев!». На врача-психиатра приходится по сто пациентов, но во время пандемии — все четыреста. Выясняется, что Семикрылый работает неделю, Темы совсем не знает. Зачитывает из карты: «Поступил в ПНИ из детского дома-интерната. Мать была лишена родительских прав, отец умер. В возрасте полутора лет упал из коляски. С трех лет изменилось поведение: стал от всех прятаться за кресла, под одеяло, бегал по кругу, непрерывно смотрел рекламу по телевизору.
Стал меньше говорить, а затем совсем перестал, выдавливал содержимое всех тюбиков, перегрыз все провода. Во время занятий бегал по классу, рвал одежду на себе, ел цветы, тетради. Кричал, кусался».
Нам удается выпросить разрешение вывести Тему на балкон. Врач раздражен. Он хочет спросить, зачем нам это, несколько раз начинает «а вот вы» — но не спрашивает.
Тема встречает нас одетым.
— Здравствуй. Ты молодец, Тема, что оделся. Я рада тебя видеть, — говорит Катя.
Мы идем к балконной двери. Катя натягивает на Тему куртку — и Тема помогает, вдевая руки в рукава. Катя дает ему шапку — и он натягивает ее на лоб, почти закрывая глаза.
Мы выходим на балкон.
Солнце. Многоэтажки, деревья касаются неба. Оглушительно пахнет талой водой.
Тема встает у решетки и дышит.
Оборачивается и смотрит на нас — впервые смотрит.
— Хочешь, я включу музыку? — говорит Катя. — Ты как к музыке, Тем?
Она включает «Зеленую карету» — колыбельную про то, как приходит весна. Тема садится на лавочку, а затем ложится, подтянув колени к груди. Он смотрит в небо сквозь решетку, дышит ртом.
Назавтра мы идем к Семикрылому снова. Мы говорим, что Тема себя очень хорошо ведет и можно попробовать выпускать его на улицу. Что мы будем рядом, и санитар будет рядом, и двор все равно зарешечен. Мы готовим много аргументов — но Семикрылый внезапно соглашается. «Под вашу ответственность. Я вам сказал, что я думаю».
Тема одет и ждет нас. Он тоже взволнован. Катя говорит: «Мы на улицу собираемся гулять. На улицу. Вниз, там, где земля. Сейчас пойдем. Но сначала съешь конфеты, чтоб побольше сил», — и протягивает Теме конфеты.
Санитарка приносит одежду прямо в камеру и качает головой.
— А можно тут проветрить, пока нас не будет? — говорит Катя.
— Да. Сейчас, — санитарка достает ключ и открывает окно.
Катя хочет одеть Тему, но Тема уже одевается сам — натягивает штаны поверх пижамы, залезает в свитер. Катя показывает ему, как застегнуть молнию на куртке, и Тема вспоминает, как застегивать молнию. У него тонкие длинные пальцы.
Мы выходим в коридор, в коридоре полно мужиков в шапках. Они похожи на троллей — большие, неловкие, нестрашные. Когда я их перестала бояться? Почему? Санитар открывает дверь ключом, и толпа спускается по лестнице, мы идем последними.
Тема неуверенно переступает со ступеньки на ступеньку, но спускается быстро, очень быстро.
Дверь открывается.
Перед нами замкнутый двор в сто двадцать четыре шага.
Солнце. Последний снег.
Косолапый Саша задирает голову на окно второго этажа. Там живет Яна — Сашина любовь.
— Конфет? Чего хочешь, зай! — кричит Саша.
— Я пошла купаться, — говорит Яна, но не уходит.
— Давай, моя!
— Я пошла топиться, — говорит Яна и не уходит.
Саша смотрит на нее и смеется.
— Утоплюсь! А я утоплюсь!
