Потом они медленно шли по бульвару. Там оседал почерневший снег. Стоял январь. Но солнце, совсем весеннее, вводило в заблуждение природу. Забываясь, пробовали свои голоса не улетевшие, видимо, в теплые края птицы. На проталинах зеленела прошлогодняя трава. Голуби с наслаждением пили грязную воду из обширных луж.
Долли и Григорий сели на скамейку.
— Мне прежде всего хочется знать, если, конечно, это не секрет, почему вас интересует пушкинское окружение и, в частности, графиня Фикельмон?
— Прежде всего меня интересует Пушкин, а потому и все его окружение. Ну, а Пушкин кого же может не интересовать? И еще: я сибиряк, Долли, иркутянин. Вы это знаете по первой нашей встрече, когда боялись доверить книги человеку, временно проживающему в Москве. Наша Сибирь и мой родной Иркутск связаны с декабристами, перед которыми невозможно не преклоняться. И чем больше узнаешь о них, тем больше изумляешься, что в те времена в среде великосветского общества зародилось это политическое движение. Они шли, обуреваемые своей мечтой, зная, что в случае неудачи потеряют все — и титул, и семью, и, может быть, жизнь. И все же шли. И вот казнь. И ссылка в Сибирь. Кандалы. Заключение. Каторжные работы. Вечное поселение в Сибири. А жизнь в Петровском заводе, Долли, — это особый мир. Мир удивительных людей. Они жили артелью. Артель имела свой устав.
— Да, я читала об этом.
— Ну вот, а Пушкин тоже был связан с декабристами. И многие идеалы их были ему близки. Он дружил с Раевскими, с Кюхельбекером.
— Мария Николаевна Волконская вошла в душу его на всю жизнь, — горячо сказала Долли. — В 1820 году, когда Марии Николаевне было еще только пятнадцать лет, Пушкин путешествовал с семьей Раевских по Крыму и Кавказу.
Долли поднялась со скамейки и, не обращая внимания на прохожих, на ребятишек, которые, глядя на нее, перестали копать лопатками мокрый ноздреватый снег, повернувшись к Григорию, вполголоса прочла:
Долли снова села на скамейку рядом с Григорием.
— Марией Николаевной Волконской навеян образ черкешенки в «Кавказском пленнике», — продолжала она, — и строки в «Бахчисарайском фонтане». И «Полтава» посвящена ей. Не бойтесь, — усмехнулась она, — я больше не буду цитировать Пушкина!
— Но я тоже могу продолжить, — улыбнулся Григорий. — Слушайте. — И он заговорил почти шепотом, почему-то наклонившись и вырисовывая прутиком на проталине какие-то узоры:
— Браво, Григорий! — захлопала в ладоши Долли. — Вы, оказывается, хорошо знаете Пушкина. Браво! И прочли с таким настроением!
— А теперь у меня, Долли, к вам вопрос. Мне кажется, что, окончив школу в прошлом году, вы не поступили в институт и потому стали работать в библиотеке. Прав я или не прав?
Долли засмеялась.
— И правы и не правы. Я действительно в прошлом году хотела поступить на библиотечный факультет, но заболела. Аппендицит. Операция. Но я не расстроилась, что не поступила. Решила поработать в библиотеке. А вдруг выбор мой ошибочен? За год-то можно себя проверить.
— Ну и что же? Он оказался ошибочным?
— Нет, Григорий, я влюбилась в книги! Если бы вы знали, как это интересно! Книги — это совершенно особый мир, беспредельно широкий, охватывающий всю вселенную — от появления живой клетки на земле до нашего времени!
— А знаете, Долли, я тоже почувствовал это с тех пор, как стал бывать у вас.
— А вы, Григорий, вернетесь в Иркутск и весной будете держать экзамены? Куда?
— В военное училище.
Долли никак не ожидала подобного ответа и некоторое время молчала.
— Почему вы удивились?
— Да как-то неожиданно… в военное училище. Мальчишки из моего класса все почти держали экзамены — кто куда. Но в военное училище не пошел никто. В армию действительно многие попали — те, кто провалился на экзаменах. А вы два года провели в армии — и снова туда же… А что, вам обязательно нужно было идти в армию? Многие поступают в вуз, а вы даже и не пробовали.
